Она свернула направо, понимая – фриц загоняет её, как косулю. Батя охотник был, она с ним с малолетства по лесам хаживала: то куропатку бьёт, то уточку… Зайцы вкусные, но их тоже прищучить уметь надо – быстро носятся, чуть упустил момент – поминай как звали. Но сейчас она бежит по открытой поляне: фриц, если захочет, уложит её сразу. Раннее утро, уже светло. Она в жёлтом (пусть и изрядно выцветшем) пышном платье, как мишень на фоне изумрудной зелени. Одежда не её – фриц заставил напялить. Сердце бьётся бешеным стуком. Почему, ну почему? Фрау-хозяйка ещё до начала наступления на Берлин, пока жителям не запретили выезжать из столицы рейха, смоталась в Тюрингию. Строго наказала за квартирой следить, мол, вернусь, если хоть иголка пропадёт, в Равенсбрюк сдам[76]. Ага, конечно. Если её там американцы бомбой в клочья не разнесут, то наши в Берлине кокнут.
Оксана почувствовала: задыхается. Остановилась на секунду. Снова выстрел. Задело волосы – немец показывает, что держит её на мушке.
Она опять побежала, страх подгонял вперёд. До леса оставалось всего ничего. А там уж… Правда, чёрт его знает, что там. Фриц идёт за ней по пятам. Он так и сказал: всё по-честному. Если сумеешь спрятаться и я тебя не найду, останешься в живых. Оксана на это очень-очень надеялась. Из квартиры фрау-хозяйки её довольно быстро «рекрутировало» гестапо (наверняка донесли соседи) и определило в отряд «остарбайтерин», разбиравших завалы камней после обстрелов – чаще всего голыми руками. Раздирали ладони в кровь, да кого из немцев это волнует? Почти не кормили, били. Девочка из Украины ослушалась приказа идти на пустырь возле линии фронта, чтобы проверить, нет ли там мин, – обер-ефрейтор её застрелил. Сволочи поганые. Охраняли их сотню всего двое – полицейские, толстые, с усами, оба с автоматами. Тот, что украинку убил, постоянно что-то жрал, тварь, – жена ему приносила бутерброды из дома. Чтоб его разорвало на хуй, мерзавца. И когда фриц в коричневом френче, со свастикой на рукаве подошёл к ним, Оксана сразу заподозрила неладное. Очень уж долго этот немец крутился возле них. И взгляд – словно сверлит тебя насквозь, сердце в живот проваливается, стоишь и трепещешь. Глаза у фрица мёртвые, пустые, ледяные. Смотрит – как в пропасть летишь. Думаешь, а вдруг на самом деле доктор? Ведь доктора – они самое страшное. Катька и Машка из Минска отлично помнят, как к ним в барак врачи из СС захаживали. Кто мог – прятался, а другие иголкой себе палец кололи и щёки кровью румянили. Если задохлик, белый совсем, доходяга – пиши пропало, заберут на опыты, а там страх чего бывает… Девчонки такие ужасы рассказывали – ночью не заснёшь. И замораживают живьём, и воды неделями не дают, проверяя, сколько продержишься, и грудь разрезают, и кровь сцеживают – солдатам переливать. Кого в лазарет увезли – ни одна потом не вернулась[77]. Но фриц даже не доктор оказался, а хуже. Сначала на Катьку из Минска пялился – подошёл, всё на ноги смотрел. Теперь-то ясно, ему нужна поздоровее, бегала чтоб хорошо, поэтому он полек из женского лагеря брать не стал – там совсем скелеты, кожа да кости. Они не то что бежать – бредут еле-еле, если кто упадёт, охранники не поднимают, пристреливают. А «остарбайтерин», хоть спали на голом полу у фрау-хозяек и подбирали за ними такие объедки, что и собаки побрезгуют, порезвее. Катька фрицу не подошла, он переключился на других. Посмотрел ещё пять человек, и когда приблизился к Оксане, она обмерла. Ей бы сделать вид, что работает (дура), а она вытянулась, смотрит на него и дрожит. Фриц её за подбородок двумя пальцами взял, пощупал предплечья, затем икры – как цыган лошадь. Показал обер-ефрейтору аусвайс – тот разом вытянулся, «хайль» прокричал…
Деревья. Боженька, наконец-то.
