Рауфф сам не верил своим ощущениям. Боги великие, он ЖИВ. Такое только в сказках случается. Альберт оглох на оба уха, и всё окружающее плыло перед ним, как в немом кино. Вот он в окровавленном, изорванном в лохмотья мундире выходит из парка Тиргартен – шатаясь, словно пьяный. Бредёт в колонне беженцев, перемещающихся из захваченных русскими районов на юге города. Впереди расплывается жандарм с бляхой на груди, тот тревожно машет ему – просит отойти к автобусу с красным крестом, но Рауфф вяло отстраняется. Из ушей течёт кровь. Он безоружен (пистолет потерялся в лесу), ранен осколками снаряда, оглушён. Прихрамывает. Остатки светлых волос на голове поседели. Оберштурмфюрер похож на лишившегося разума старика, ковыляющего по Берлину. Таких сейчас сотни, на них мало кто обращает внимание. Рауфф запачкан лесной грязью, белой известковой пылью и жирной копотью, носящейся в воздухе, – кошмар городских пожаров. Кажется, он у станции метро «Штадт Митте». Позади указателя с буквой «U»[52] застыл обугленный танк «тигр»: пушка погнулась, из люка, скрючившись, торчат чёрные пальцы наподобие мёртвого паука – объятый пламенем танкист пытался выбраться наружу. «Картинка» плывёт в апокалиптичном мареве без единого звука. Альберт счастливчик, без сомнений. Гестаповец, прошитый пулями из шмайссера комиссара Лютвица, случайно закрыл его своим телом – лишь на пару секунд, но этого хватило. Когда начался артналёт (свои или большевики, уже неважно), Рауффа отбросило в сторону взрывной волной, а гестаповца, похоже, разнесло в клочья. Да и чёрт с ним. Главное – он спасён.
Бог есть. Существует. Ура.
Иным, как вмешательством высших сил, вечное спасение Рауффа не объяснить. Десять его одноклассников отправились на Восточный фронт, и единственный, кто таки возвратился, остался без руки, а посреди разговора начинает дрожать: мелко, брызгая слюной, не останавливаясь. Рауффу же досталась отличная должность в тылу, да еще возможность нарастить капитал – на золотых зубах доходяг-заключённых. Отсюда же – головокружительный взлёт карьеры в феврале. Господь с Рауффом. Ангелы охраняют его. Оберштурмфюрер, покачиваясь, начал спускаться в метро по обломкам лестницы. Он сам не знал, зачем и куда идёт. Пару раз Рауфф упал, и никто из солдат и фольксштурмовцев не помог офицеру подняться. Бок о бок с ним женщины толкали вниз детские коляски, но внутри лежали не младенцы, а какое-то непонятное барахло – плащи, патефоны с пластинками, старые ботинки, даже губные гармошки. «Боятся, что растащат, – донеслась до Альберта собственная мысль. – Человек в любом состоянии беспокоится только за своё добро». Зачем им это? Положить с собой в могилу, когда над Берлином станет развиваться красное знамя большевизма?
Мозг пронзило, словно раскалённой иглой.
Нет. Он не должен допускать пораженческих настроений и в мыслях. Германия обязательно победит. Даже умирающий лев способен нанести лапой смертельный удар.
Неожиданно для себя он вдруг понял, что слышит.
Слух вернулся так же внезапно, как и исчез. Голову разорвало стонами раненых и воем бесполезных противовоздушных сирен – прямо на станции, на перронах у самых рельсов расположился лазарет… Чуть поодаль, между серых цементных колонн, два генерала в форме вермахта яростно дискутировали с группой эсэсовцев из скандинавской дивизии «Нордланд»: среди них были и другие, с буквой «L» на шевронах[53]. Оберштурмфюрер обессиленно присел в углу на деревянный ящик, к нему подскочила пожилая медсестра – обработать кровоточащие уши смоченной в шнапсе марлей. Он отвёл её руку. Сохраняя каменное выражение лица, женщина вернулась к другим раненым. «За что мы тут воюем? За что?» – закричал лежавший на грязном одеяле солдат. С виду парню едва сравнялось двадцать: ему тут же заткнули рот товарищи по лазарету. Пахло хлоркой, алкоголем, разносился густой запах немытых тел – воды в городе нет с февраля, а купаться в реке мало у кого найдётся желание… Женщины выливали на себя флаконы духов, стараясь заглушить «аромат», по модным пальто, привезённым в сороковом году из Парижа, ползали вши. На кафельной плитке безжизненно повисло красное полотнище с орлом и свастикой. «Ты видишь агонию. И сам это понимаешь». Рауфф дёрнул головой, отгоняя очередную неприятную мысль, и ударился виском об стену. Чёрт. Надо идти, но как себя заставить? Мерзавец Лютвиц наверняка выжил и ушёл от правосудия. А ведь больше не нужно писать доклад с массой документальных доказательств. Он прямой свидетель. Вольф Лютвиц в его присутствии застрелил германского военнослужащего (кстати, как звали этого гестаповца?), покушался на убийство офицера. В составе организованной банды, имеется в виду бешеный псих шарфюрер, с улыбкой отрезавший голову бедняге блокляйтеру.
Он попытался встать. Обессиленно сполз на пол.
