Поднимаясь по лестнице из подвала, Донат споткнулся вдруг: только теперь до него дошел смысл заговорщической улыбки пана Гулыги. Сердце жалобно заметалось в груди.
Неужели? Неужели Пани ради него просит купить ей бисеру и лент…
«Он смеется надо мной! – Донат в бешенстве топнул ногой, а сердце в груди было маленьким-маленьким. – Но ведь Пани приветлива. Приветлива потому, что любит брата? Господи, скорее бы он приезжал!»
Донат шагнул на следующую ступеньку и решил: «Сегодня же надо уйти из этого дома».
Сделал еще пять шагов, заглянул на кухню и сказал немой кухарке:
– Принеси в мою комнату теплой воды.
К обеду Донат чуть запоздал, зато был свеж, как монетка с денежного двора. На Пани он старался не глядеть. Но Пани была рассеянна и озабоченна. Когда обед заканчивался, сказала пану Гулыге:
– Сегодня же, до отъезда, сходи к нашему покровителю Афанасию Лаврентьевичу.
Прежде чем ответить, пан Гулыга покрутил ус, кивнул:
– Сразу после обеда и схожу к твоему дворянину.
Донат даже глаза прикрыл – так ему стало жарко. «К твоему дворянину». И сразу вспомнил человека в лисьем треухе, что приходил посмотреть на него, спящего.
Довольно! Поспал на перинах. Лучше уж спать на лавке, под тулупом.
Донат встал, поблагодарил за обед и быстро ушел к себе.
Бросился на мягкую постель. На мягкую, душистую, чистую… Вспомнились бесчисленные блины, которые Прошка Коза и сам глотал, и его глотать заставил. Спросил себя: «А почему надо уходить куда-то?» Оглядел свою комнату: высокий потолок, застекленные окна, белоснежные занавески. Мягкий стул, удобные домашние туфли. Все как дома… Как в старом доме, где он родился и который отец покинул. Что ж! Он, Донат, выполняя завет отца, готов служить русскому царю, а жить он хочет так, как прежде жил: удобно, чисто, блюдя этикет.
Надо спросить Пани, сколько стоит его содержание в этом доме, опять мелькнула назойливая мысль. И, как всегда, руки потянулись к поясу.
Донат стащил сапоги, сбросил верхнюю одежду, растянулся на постели и заснул, веруя в свою звезду ничуть не меньше, чем веровал в свою отец.