Перед Афанасием Лаврентьевичем стоял пан Гулыга. Сесть ему дворянин не предложил. «Тем лучше, – обрадовался пан Гулыга, – за слугу принят».
– Давно ли у Пани служишь? – спросил Афанасий Лаврентьевич.
– Два года.
– Уже два года! – удивился дворянин.
– Может, чуть меньше. Я времени не считаю.
– Сколько же она тебе платит?
– Я у нее на всем готовом. Через год платье мне меняет. А деньгами – два рубля в год.
– Не густо.
– Зато не хлопотно. Я охраняю Пани от дурных людей. Да так пока ни разу, во Пскове живя, сабли не обнажил.
– В Польшу ходишь?
Пан Гулыга потупился:
– Если сказать правду, хожу. И теперь вот иду. Ленты и бисер купить велено.
– И все дела?
– Ну, так мне ж велено купить немецкого бисеру, а лент польских… Да я бы тебе и на пытке не сказал, дворянин хороший, что через рубеж перебираюсь. Это Пани мне не велела таиться. Говорит, что ты – ее благодетель.
– А как ты у Пани очутился?
– Бежал от Вишневецкого. Зарубил его любимого шляхтича. Я на саблях себе ровни не знаю. – И пан Гулыга принял горделивую позу.
– Ну что ж, – сказал задумчиво Афанасий Лаврентьевич. Позвонил в колокольчик.
– Водки! – приказал слуге.
Слуга тотчас явился с чарой водки на серебряном подносе. На этом же подносе лежал соленый огурчик.
– Твое здоровье. – Пан Гулыга осушил чару, хрустнул огурцом.
– Ну что ж, – снова сказал Афанасий Лаврентьевич, – привезешь бисер и ленты, заходи ко мне. Расскажешь, как съездилось.
«Сошло, – думал пан Гулыга, покидая покои псковского дворянина, – за рубаку принял».
«Бестия, – думал Ордин-Нащокин, глядя, как пан Гулыга пересекает его двор. – Кому он служит? Вишневецкому?.. Ну, коли бестия, стало быть, деньги любит. А Пани? Кому теперь служит Пани? И чего ради взяла она на постой племянника Федора Емельянова?»Сговор
Донат плохо знал Псков, а Пани столько раз сворачивала вправо, влево, что Донат уже не представлял, где они.
Пани шла впереди, закутавшись в черный плащ, лицо ее скрывал глубокий капюшон.
Остановились у каменного забора.
– Мне нужно туда, – шепнула Пани, указывая на ограду.
– Я готов.
– Там нужно быть мне, а не тебе. Закрой глаза.
Донат закрыл глаза.
– Подставляй спину.
Донат нагнулся. Пани шепнула ему в ухо:
– Если что случится, я крикну: «Ко мне!» Тогда спеши на выручку. А пока твое дело ждать. Позволь, я обопрусь на твое колено.
Донат в ответ и слова молвить не успел. Пани наступила ему на колено, вспрыгнула на спину, плащ упал на Доната, закрыв ему голову. Шорох на стене. И тишина.
Донат распрямился. Снял с головы плащ Пани. Поцеловал капюшон. И – прислушался. Тихо. Подождал. Тихо. Показалось, снег где-то скрипит. Затаился – не слыхать. Подпрыгнул, уцепился за край стены, подтянулся.
Двор просторный. С погребами и конюшнями. В окнах свет. Жареным мясом пахнет.
«Да ведь это кабак!» – осенило Доната.
Похолодел парень.
«Неужто Пани в кабак пошла?»
Скатал плащ, сунул в сугроб. Через забор перелез – и к окошку.
