Донат угадал. Да, это был один из псковских кабаков. Здесь, наверху, в каморке, жил Томила Васильев. Слепой. Своими челобитными Томила мог пронять кого угодно, хоть князя, хоть дурня, скупца и гуляку. Иной раз и на его писания ответ приходил жестокий, несговорчивый, да ведь сама челобитная врачевала сердце тому, кто ее заказывал.
Томила Слепой был обыкновенным площадным подьячим, для простых людей челобитья составлял, но когда дело касалось города, город шел к нему: «Томила, Васильев сын, выручай! Отпиши про всех нас слезную нашу правду!»
Вот и опять пробил час, когда город вспомнил Томилу Слепого.
Площадный подьячий сидел в углу. На его стол поставили с десяток свечей, глядишь – и мысли на свету придут светлые; в каламарь опущено свежеотточенное перо, но лист перед Томилой был пуст.
В кабаке – как на курином шестке. Гвалт, теснота.
Никто не молчал, кроме Томилы.
Тут к нему и протиснулся молоденький половой с кружкой браги.
– Хозяин прислал! – крикнул половой Томиле на ухо.
Томила глянул на полового. «Нового, что ли, взяли? Молоденький, красивый, будто девица». Глянул на кружку, покачал головой:
– Сегодня я пьян без питья! – И указал на яростных людей.
– Псков пробудился, слава Богу! – кричал старик, поднимая руки к потолку. – Псковичи вспомнили наконец, что их деды были сами себе хозяева! Они сами себе были судьи… Ужели нам до конца дней своих довольствоваться дедовской славой?
– Не туда гнешь! – взревел Максим Яга. – То, что свершилось, – свершилось: Псков – русский город русского царя. Или тебе хочется, чтобы кровь псковичей обагрила Псковскую землю? Чтобы снова русские шли на русских на радость врагам?
– Довольно умничать! – завопил Прошка Коза и вскочил на стол. – Челобитную надо писать, гонца надо гнать в Москву. Или кору осиновую давно не глодали вместо хлеба-то?
– Твоя правда, Прошка. Не москалей нужно бить – немцев! От них вся напасть!
– И немцев! И защитника их Федьку Емельянова!
– И Нащокина! Афоньку Нащокина! Он и сам как немец! И весь дом свой на немецкий лад держит!
Теперь говорили все разом, махали кулаками, пихались, а Томила сидел, согнувшись над чистым листом бумаги, пил брагу и ронял с губ на бумагу хмельные капли.
