Псков успокаивался, а в деревнях псковских смута только-только начиналась.
Ночью четвертого марта видел Афанасий Лаврентьевич зарево в двух соседних деревнях: крестьяне жгли усадьбы помещиков. Никто им не мешал. Псковский воевода Никифор Сергеевич Собакин потерял власть.
Глядя на пожары, сказал себе Афанасий Лаврентьевич странные слова:
– А не моя ли заря занимается в зареве этом?
Ушел с улицы домой.
Не снимая шубы, сел на высокий стул, сдавил виски ладонями – заставлял себя думать. А вместо думы бешено колотилось сердце.
Единственная возможность предстать пред светлые царские очи – это броситься теперь в Москву и толково рассказать о случившемся. Дать верный совет, если спросят. Опасное дело – не с радостью явишься, но, если удастся показать себя, государь тебя не забудет.
Опять вышел на улицу. Огонь полыхал.
«Нечего больше ждать, – сказал себе. – Сегодня соседи горят, а завтра, глядишь…»
И невольно окинул взглядом свой дом.
Всю ночь не спал. Ждал вестей из Пскова. Приехал к нему пан Гулыга.
– Был в Польше? – спросил Афанасий Лаврентьевич.
– Был. Купил и бисеру, и лент.
– Поговорить бы нам с тобою надо… Ну, да сначала о деле. С чем послан?
– Пани велела передать: челобитную составляет Томила Слепой. Ульяна выкликать, чтоб он это челобитье в Москву вез, неразумно. Ульян во Пскове пригодится. Его заводчики бунта за своего приняли. Он теперь с ними думает.
– Хорошо! – обрадовался Ордин-Нащокин.
– Пани велела также передать, что воевода Собакин послал в Москву гонца.
Афанасий Лаврентьевич так и подскочил. Выбежал из комнаты:
– Лошадей!
Вернулся к пану Гулыге. Достал из ларчика мешочек с деньгами.
– За службу! – пронзительно посмотрел пану в глаза. – Это задаток!
Пан Гулыга поклонился.
– Передай Пани: о заводчиках беспорядков нужно знать все! Нужно знать их всех и всё о них.
Пан Гулыга повторил слова Ордина-Нащокина.
– Будет исполнено.
– Прощай. Дай Бог вам удачи!
Проводил Гулыгу до дверей. Бросился к ларчику. Рассовал по карманам деньги. Не прощаясь, не приказывая, не наказывая, отмахнувшись от узелка с едой, накинул на парадную шубу тулуп, побежал на конюшню.
Конюх едва овса успел в санки бросить.
– Гони! Лошадей не жалеть!
