Валдайские бугры, катившиеся волнами от Крестов до Твери, под вечер заголубели нежно, будто яички скворчиные.
Ордин-Нащокин знал: из яичка может вылупиться счастье. А потому, высовываясь из возка, заглядывал мимо ямского охотника, поверх дуги – вдаль. Леса, леса… Когда же городишко Валдай?
С горы – сердце мрет. Как в пропасть снежную: дна не видать. Ямщик лошадей держит. Дай слабинку – понесут. Кувырнешься – костей не соберешь. А на гору – как на небо. Ползком, ползком. Лошади не железные. Им отдых нужен.
Ордин-Нащокин покопался в тайном кармашке под полою шубы. Нащупал полуполтину.
– Охотник!
Обернулся:
– Что тебе, барин?
– Держи!
Не малые деньги. Торопится барин-то. Деньги ямщик взял. Гикнул, махнул по тройке кнутом. Рванули, вынесли на гору. А под гору – трусцой.
– Охотник!
– Что тебе, барин?
Ордин-Нащокин положил мужику рубль серебряный прямо на ладонь.
Ого, как барин спешит!
Ямщик отпустил вожжи: была не была.
Гривы вьются, лес впригибочку.
– Держись, барин! Авось не разобьемся!
Вот и Валдай. Огоньки уж затеплились в избах. Вышел смотритель. Глянул на крытых инеем лошадей, присвистнул, на охотника глаза вытаращил. Ордин-Нащокин к нему:
– Лошадей!
– Не могу, ваша милость! Свежие лошади гонцу от псковского воеводы к царю заложены.
Афанасий Лаврентьевич руку в потайной карман. Три рубля в руке!
– Держи!
Смотритель обомлел от щедрости: годовое жалованье.
– Шкуру спустят с меня! – И рукой махнул: – Езжай, господин хороший!
Помчались.
Сердце у Афанасия Лаврентьевича прыгало, как снегирь на ветке. Обошел гонца. Слава Богу, догнал и обошел. Ну, матушка-Москва, жди вестей от человека разумного, от самого Ордина-Нащокина. Охотник добрый попался, стелятся лошади. И никому невдомек, что мчит в Москву не захудалый дворянин, а мудрый правитель государства Российского. Будущий.Москва задумалась
В день рождения, десятого марта, поздравили Алексея Михайловича смутной весточкой, будто бы во Пскове гиль, будто бы воры перехватили Нумменса, везшего шведской королеве Кристине казну. Вместо праздника – тяжкая забота. Три ночи государь не спал. Молился, требовал от думного дьяка Алмаза Иванова точных известий. Известий не было, а слухи куда как страшны.
Пришел Алмаз Иванов к государю с вопросом, сообщать ли шведскому посланнику де Родосу о случившемся, а государь сам к нему с тем же.
– Как же Родосу о гиле теперь сказать? Родос для казны большую охрану просил, а мы ему отвечали в гордыне – зачем-де охрана, в стране спокойствие…
– Государь, пока не будет гонца от Собакина, говорить Родосу о гиле нельзя. Напугаем. Сообщит он своей королеве о надругательстве над Нумменсом, а королева, не дай Бог, пошлет для охраны своих послов войско…
– Молчать нужно, успокаивать Родоса! – решил государь. – И чтоб никаких слухов до него не дошло! Людишки-то на Москве прослышали о Пскове?
Алмаз Иванов опустил голову:
– Разное болтают, государь!
– Болтунов на цепь! – вскочил Алексей Михайлович, к окошку подбежал: померещилось ему что-то зловещее.
Окно было заморожено. Узор затейлив, игрист. Не знать бы ни о чем.
Нехорошее вспоминалось. Вспоминалось, как толпа два года назад схватила за узду его лошадь и потребовала выдать с головою притеснителей – бояр. Вспоминалось, как пылала Москва: горели Петровка, Дмитровка, Тверская, Никитская, Арбат, Чертолье, посады. Вспоминалось, как стоял он сам во время крестного хода перед толпой и униженно выпрашивал у нее жизнь дорогого человека, учителя своего и свояка Бориса Ивановича Морозова. А ну как опять встрепенется Москва, Псковом взбаламученная?
Алмаз Иванов, глядя на государя, не решался подступить к нему с другими важными делами. И вдруг один из его дьяков подошел к нему и шепнул что-то. Государь слухмен был:
– Гонец? Зовите его ко мне!
