Гаврила Демидов пришел во Всегороднюю избу последним. Дворяне глядели на него недобро: ишь властелин, ждать себя заставляет. Хам, червяк, а без его слова ныне во Пскове никакого дела решить невозможно.
Гаврила поклонился собравшимся, прошел на свое место, сел. Все молчали. Молчал и Гаврила. Чем дольше, тем гнетущее тишина. Гаврила спокойно оглядел собрание.
На первой лавке, перед старостами, сидели дворяне, купцы, богатые домовладельцы – лучшие люди, выбранные еще до мятежа: Михайло Русинов, Иван Устинов, Анкидин Гдовленин, Алексей Балаксин, Яков Серебряник, Иван Мясков. Эти приходят в избу каждый день и сидят молча. На другой лавке, подальше, троицкий протопоп Афанасий с ключарем Дионисием и поп Яков, что служит в Георгиевской церкви с Болота. Первые двое приходят поневоле, а поп Яков молчать не умеет. С попами рядом сидят стрельцы Неволька Сидоров, Парамошка Лукьянов, Федька Снырка, Ивашка Сахарной, Ивашка Хворый. На последней лавке те, кто избран недавно: Томила Слепой, Никита Леванисов, братья-близнецы серебряники Макаровы, стрельцы Никита Сорокоум, Прошка Коза, портной Степанко, Демид Воинов и Ульян Фадеев.
Гаврила покосился на своего соседа, другого старосту, Михаила Мошницына, спросил его:
– Молчим? Видно, дел нет?
– Слава Богу, тихо ныне в городе, – ответил Мошницын.
– Тихо оттого, что скоро быть большому шуму.
Собрание встрепенулось.
– Как примем князя Ивана Никитича Хованского?
– Пушками! – сказал Прокофий Коза.
Попы перекрестились, но поп Яков, перекрестившись, сказал:
– Право слово! Мы в своих челобитных просим мира и честного суда над нами, грешными, а коли нам в ответ война – так быть войне.
Попы перекрестились, и поп Яков тоже.
– Как же это мы будем воевать, когда свинец и порох под замком? – спросил Никита Сорокоум.
– У воеводы Василия Петровича Львова надо попросить, – ответил ему Гаврила.
Первый ряд зашумел:
– Противиться воле государя?
– Войну заводить?
Гаврила улыбнулся:
– Ну, вот и наши молчуны заговорили.
Вскочил Томила Слепой:
– Мы государю дурна не хотим, но коли бояре перехватывают наши челобитные, коли они хотят продать Псков и Новгород иноземцам, нужно поднять всю Русь! Все города! Нужно спасать царя и царство от нашествия! Нужно дать волю городам, чтоб люди простые не страдали от воровства воевод. Встретим Хованского пушками!
Опять поднялся Никита Сорокоум:
– В осаде сидеть – не простое дело. Запасы у воеводы, у торговых людей да у дворян, а маломочные и теперь уже голодают.
– Стрельцы готовы постоять за Псков! – Прокофий Коза вспрыгнул от возбуждения на лавку. – Но стрельцам тоже есть нужно. Не каменные. О чем старосты думают? Нам при Собакине жалованья не давали и при Львове тоже…
Встал и Гаврила Демидов:
– Столько дел, а вы молчали. Спрашиваю: пустим Хованского или прогоним?
– Пустим! – закричала первая лавка.
– Нет! – ответила последняя.
В середине помалкивали. Один поп Яков ревел:
– Пушками его!
– Коль согласия полного меж нами не видно, спросим мирской сход, – сказал Гаврила и поглядел на Мошницына.
Тот кивнул, соглашаясь, и дал знак подьячему. Над Псковом зазвенела медь набата, сполошный колокол заголосил.
