Пани была внимательной сиделкой, быстро и ловко перевязывала рану.
Донат притворился спящим, дышал ровно, чуть приоткрыл рот, да он и вправду, наверное, вздремнул… И вдруг увидал, по щекам Пани катятся слезы.
– Я спасу тебя от него! – сказал громко Донат. Пани вскрикнула, вскочила, подбежала к дверям, метнулась к нему:
– Молчи! Молчи! Никогда не говори об этом. Он всеведущ и всесилен.
«Пойти к Гавриле – и быть всесильному на плахе», – усмехнулся про себя Донат. И тут же подумал о том, что никуда он не пойдет: рядом с головой Гулыги ляжет на ту же плаху голова Пани.
– Мой мальчик, – шептала она, стоя на коленях у постели, – мне так страшно! Наш дом – это клетка. У меня подрезаны оба крыла. Я жду беды. Я боюсь.
– Я убью Гулыгу!
– Нет, нет! – Пани закрыла ладонью рот Донату. – Молчи! Я даже свою служанку боюсь. Мне иной раз кажется, что это не я нашла ее, а она меня. Мне кажется, что она только притворяется немой.
Пани резко поднялась на ноги, подняла руки к вискам, сдавила их.
– Что я болтаю?! Я, кажется, больна? – Она посмотрела Донату в глаза. – Ты должен все забыть… Ты умный мальчик. Надо уметь пережидать. В конце концов все оборачивается хорошей стороной.
Донат чуть было не вскочил: Пани говорила его словами.
– Я все забыл, Пани! – Он тоже смотрел ей в глаза. – Я умею ждать, моя Пани!
– Меня зовут Еленой, Донат.На Москве
Из Москвы к восставшему Новгороду шел небольшой, но сильный отряд князя Ивана Никитича Хованского. Слухи, дошедшие до псковичей, были верны.
В Москве теперь собирали большой отряд. Воеводами государь поставил князей Трубецкого и Пронского, да вот беда – воеводствовать пока не над кем было. Охочих людей набирали с трудом.
Тем временем псковских челобитчиков – Прохора-мясника, приехавшего по найму вместо богатого человека Степана Шепелина, да Сысоя, заменившего отца, – волочили с допроса на допрос по московским приказам.
Сысой открестился от Прохора и его челобитных: о хлебе, Емельянове и Нумменсе. Я, мол, привез подарки для новорожденной царевны Евдокии, к псковскому бунту непричастен, никаких челобитных не подписывал, и дела мне до них нет.
Ну а в приказе по-своему рассудили. Прохор-мясник хоть и приехал по найму, а за Псков стоит горой. «Почему гостя Емельянова ограбили?» – «Заслужил того». – «Почему у Нумменса казну отобрали?» – «Так то русские денежки, хребтом нажиты, не к чему их шведскому ворогу отдавать».
Такого к царю допустить опасно. Такой и перед царем не сробеет. И решено было погубить Прохора. Подкинули ему зернометные кости и гадательную книгу и обвинили в чародействе. Прохор даже на дыбе говорил: кости и книга – не его. Вины за собой не признал, но путь ему уже был назначен: тюрьма, а из тюрьмы – в Сибирь. Вот оно как наниматься с челобитными ездить.
Пред царские очи допущен был хитрый Сысой.
И ему худо бы пришлось. Государь подарков для царевны не принял, челобитные назвал бунтовательными, да нужен был человек, которого бы во Пскове за своего почитали, отвезти строгий наказ городу: отпустить Никифора Сергеевича Собакина и прекратить гиль. Стоял перед государем Сысойка ни жив ни мертв. Из Москвы уезжал – крестился. Только и его грамоту во Пскове назвали воровской.
Новый староста
Гаврила Демидов в исподнем, белая рубаха, белые порты, засучив рукава повыше локтя, стоял, облокотясь на рогач, и, улыбаясь, глядел с удивлением на чудо, творимое в печи огнем. На семицветном жару рождались хлебы. Гаврила ждал то единственное, ему известное мгновение, когда огонь сотворит душистое и румяное дитя, чтобы в другое мгновение, коль прозеваешь, спалить дотла свой труд, свое искусство.
Каждый раз, берясь за дело, хлебник придерживал дыхание, пригибался малость, чтоб ненароком не прогневить невидимые силы. Он ждал разгадки – бессмысленны деяния огня или в них есть недоступный человеку разум?
