Воевода Василий Петрович Львов, не дожидаясь, пока вытащат из Съезжей избы, вышел к псковичам навстречу.
– Что приключилось? Почему набат?
Отвечал ему Никита Сорокоум:
– Воевода, окольничий, князь Василий Петрович, мы пришли к тебе просить, чтобы ты отпустил нам свинец и порох!
Василий Петрович мигом вспотел:
– На что вам свинец и порох? Али что из-за рубежа слышно? Если слышно, мы пошлем проведывать. С немцами войны нет.
Налетел на воеводу Прошка Коза:
– Из-за рубежа не слыхать! Боимся московского рубежа! Слышали мы, идут к нам во Псков многие служилые люди. С немцами войны нет! Да нам страшны те немцы, что с Москвы по наши головы идут!
– С государем драться собираетесь? – покраснел в ярости, затопал ногами, забыв про страх, верный царский слуга князь Львов. – Пороху и свинцу не дам! Сначала меня задавите, а потом уж будут вам и печать, и казенные ключи.
Убежал в Съезжую избу, затворился.
– С ружьем! – закричал Прошка Коза.
– С ружьем! – ответила ему толпа.
Съезжая изба была мигом окружена, стрельцы Прошки установили пищали и взяли на прицел окна.
– Изменник! – летело по площади.
Кто-то из стрельцов бросился с топором к двери и начал рубить ее.
И тогда дверь распахнулась. Львов с иконой Спаса и руках выбежал к толпе.
– Православные! Какого вы изменника государю нашли во мне? Вот вам образ Спаса – я не изменник государю.
– Дай свинец и порох! – крикнули ему.
– Волею пороха и свинца не дам! Берите силой!
Прошка Коза отобрал у воеводы ключи от погребов и повел князя во Всегороднюю избу. Встретил его там Гаврила Демидов.
– Воевода, князь Василий Петрович, – сказал староста, – на город идет князь Хованский с войском. Народ решил затвориться и не пускать Хованского до тех пор, пока государь не примет нашего челобитья. А потому отдай нам, старостам, городские ключи.
Воевода молча выложил перед Гаврилой символ власти своей – ключи Пскова.
– А теперь, князь Василий Петрович, садись с нами и послушай, что мы тебе скажем.
Воевода хотел из упрямства стоять, но ноги не держали. Сел.
– Народ решил, чтобы ты, князь Василий Петрович, как и прежде, ездил бы в твою Съезжую избу вершить дела.
– Меня государь послал быть во Пскове воеводой, потому я и без вашего указа буду сидеть там, где мне велено.
Поднялся было, но Гаврила удержал его властным жестом руки:
– Мы собираемся послать к государю челобитную и выборных людей многих. Но в Москве с нашими людьми обращаются дурно, а потому народ решил: если вы, воеводы, ты да Собакин, не пошлете с нашими челобитчиками в Москву детей своих, то мы возьмем их силой, не в честь. Если же государь что-нибудь велит сделать над нашими челобитчиками, то мы вас, воевод, предадим смерти.
– Кто хозяин в городе? – вскричал воевода.
– Ныне во Пскове хозяин – народ, – ответил ему Гаврила.
Бой при луне
На молодом теле раны заживают быстро. И как только Донат встал на ноги, он пошел проведать матушку и сестер.
В дом ломилось полдюжины гуляк. Сиволапыч грозил им из-за дверей, а они обещали поджечь дом, если им не откроют.
Донат вытащил из ножен саблю:
– Вон со двора!
Гуляки повернулись к Донату. Да видят – парень не шутит. Одного кончиком сабли по щеке чиркнул: так и развалил щеку надвое. Бросились бежать лихоимцы.
– Спасибо, господин! – поклонился Сиволапыч Донату. – Вовремя пришел.
Донат поздоровался со стражем емельяновского дома.
Глядел на детинушку со вниманьем: не Сиволапыч ли – человек-медведь – выручает его из бед? Уж больно похож шириною. Но Сиволапыч глаз не отвел, об Афросинье сказал:
– Хворает хозяюшка. Каждый день беды ждем. Из Москвы тоже вести нехороши. Федор Емельяныч до Москвы, слава Богу, доехал, а его там за пристава отдали… Государь на него гневается.
Сестры были печальны. У матушки глаза красны. Донат сказал ей:
– Надо бы домишко купить. Ныне, как Хованского с войском ждут, домишки дешевы. А в этих хоромах жить – беды недолго дождаться.
– Не можем, сын, уйти мы из этого дома, – возразила матушка.
– Почему же?
– Не можем в худой час Афросинью одну оставить. Она хоть и неласково нас приняла, а приняла. Теперь мы ей – единственная опора и утешение.
– Так и Афросинью в тот домишко с собой возьмем.
– Не пойдет она.
Отправился Донат к Афросинье сам. Приняла она его в молельне.
– Спасибо, сынок, что зла не помнишь, – сказала она ему. – Федор тебя полюбил, оттого сурово и обошелся с тобою. У него вся надежда на тебя была. Хотел он тебя наследником дела поставить… Мирон хоть и родной сын, а головою слаб. Мигом добро пустил бы по ветру.
Удивился Донат словам Афросиньи, но виду не подал.
– А теперь, сынок, надо нам с тобою совершить дело тайное. Пошли со мной.
Повела его в подвалы, сама отпирала тяжелые замки.
И вот стоял Донат перед двумя большими сундуками. В одном золото и серебряные деньги. В другом драгоценные ризы с икон, кубки, платья, расшитые жемчугом и самоцветами.
– Тебе никогда не приходилось быть каменщиком? – спросила Афросинья.
– Нет.
– Пути Господни неисповедимы. Возьмешь нужный инструмент, поднимешь плиты в правом углу, выкопаешь яму и замуруешь в ней оба сундука. Потрудись, Донат, для нашего рода.
Донат без лишних слов сбросил кафтан и взялся за дело.
Домой вернулся при звездах.
Пани и пан Гулыга ждали его.
