Тюремный смотритель Гавриле обрадовался, как родному.
– Вот и хорошо, что пожаловал, – говорил он старосте, провожая его в келью, – а то моему сидельцу скучно. Еду не берет. Лег на пол и вставать не хочет. Я уж вас вместе посажу. Твоей милостью в тюрьме пусто. Все вдвоем веселее.
Гаврила не противился:
– Вдвоем так вдвоем.
В тюрьме
Донат и головы не поднял на лязг засова. А когда увидел Гаврилу, рот открыл и закрыть запамятовал.
– Это что же приключилось? – спросил наконец.
– От сумы да тюрьмы не зарекайся, не так ли у нас говорят?
– Так-то оно так… Кто же в городе теперь хозяин?
– Тот же, кто возвел меня и кто меня сверг.
Донат засмеялся:
– Вот он, твой народ, – весь как на ладони. Ты, мстя за его беды, посадил в тюрьму мою тетку, а в благодарность за службу получил от него тюрьму же. Того ли ты хозяина выбрал, Гаврила-староста?
– Того, – ответил Гаврила. – Даже если народ отвезет меня на плаху, я ему покорюсь. Нет для меня служения выше, чем служить Пскову и псковичам.
– А государь? – спросил и затаился, как ответит Гаврила на вопрос, который замучил его самого.
– У государя слишком много слуг. И тот, кто служит ему, тот по службе и награжден: чинами, землями, соболями. Скажи мне, кто государю служит не за жалованье, а по сердцу?
– Я бы хотел служить ему по сердцу! – воскликнул Донат. – Я стремился из Швеции в Русскую землю, чтобы каждый час моей жизни был полезным.
– Ты был в Швеции? – удивился Гаврила. – Расскажи мне о Швеции и о себе.
И Донат рассказал ему все о себе. Но о Пани он сказал только, что любит ее и что она теперь больна и одинока.
Гаврила, услыхав о полячке, помрачнел:
– До сих пор сыскные люди так и не узнали ничего о страшной ночи, когда были убиты воротники Варлаамовских ворот и произошла схватка под стенами Пскова. По всему видно, что в деле замешаны тайные слуги Емельянова. Ведь Сиволапыч был в этой схватке. Надо Афросинью допросить. Допрошу, и, как обещал тебе, в тот же день ее отпустят.
– Где моя матушка и мои сестры? – спросил Донат.
– Под крылышком моей суровой матушки. Это она засадила меня в тюрьму. Так что будь спокоен.
– Обещаешь ли ты мне, Гаврила, не тронуть одного человека? – спросил осторожно Донат.
– А не много ли ты с меня берешь обещаний? – нахмурился Гаврила.
Донат обиделся и замолчал. Замолчал и Гаврила, он же первый и не выдержал:
– Ну, говори, чего у тебя?
– У меня то, что я знаю все о том, что случилось ночью между Псковом и Снетной горой.
Гаврила вскочил с лежака:
– Что же ты молчал раньше?
– Я и теперь буду молчать, покуда ты не поклянешься мне оставить в покое одного человека.
– Клянусь!.. Впрочем, погоди… А если тот человек во всем виноват и если он опасен городу…
– Он не опасен.
– Клянусь!
– Поляков под стенами Пскова убил я.
– Ты?!
– Хочешь верь, хочешь не верь.
– Но ведь их было шестеро…
– Их было семеро, а нас двое.
– Чем ты можешь доказать, что поляков убил ты?
– Тем, что я знаю, чего они хотели.
– Чего же они хотели?
– Вы нашли у пана Гулыги лист бумаги?
– Лист со странными значками?
– Значит, ты видел его?
– Видел.
– Этот лист написал я.
И, чтобы старосте голову не морочить, Донат рассказал ему о пане Гулыге, о том, как была спасена царская казна.
