Ей жарко, мне тоже; перед глазами мелькают яркие вспышки – отдаленные предвестники мигрени.
– Давай, – говорю я. Свежий воздух не повредит.
Я беру на руки Эша, который удивленно переводит взгляд с Джесс на меня и обратно. Что-то произошло, и он это чувствует. Я встаю; комната ходит ходуном.
– С тобой все хорошо? – спрашивает Джесс.
Вдохнув поглубже, я крепко прижимаю к себе Эша обеими руками.
– Вроде да.
Мы беззвучно спускаемся в носках по лестнице – мимо вышивки с изображением поваленных ураганом деревьев, мимо выцветшего аэрофотоснимка нашей первой фермы – и выходим на задний двор.
Затем садимся бок о бок на серую тиковую скамейку, и Джесс нашаривает в кармане своей джинсовой куртки пачку сигарет, но передумывает.
– Можешь закурить, – говорю я.
– Нет, только не возле ребенка.
Я расстилаю на скамейке между нами свой джемпер и усаживаю на него Эша. Ну скажи хоть что-нибудь, Джесс!
Наконец она начинает говорить; это похоже на прилив, пробивший стену песочного замка и медленно заполняющий крепостной ров, пока все не оказывается под водой.
– Я всегда хотела тебе рассказать, с самого твоего рождения.
– Так почему не рассказала?
– Потому что иначе мне бы не позволили тебя оставить.
Узнав, что Джесс беременна, мама сильно расстроилась. Она думала, что все теперь пойдет прахом – отличные оценки, место в престижном университете. Для папы это вообще стало настоящей трагедией, страшнее которой нельзя и вообразить: предательство, стыд, косые взгляды окружающих на растущий живот его дочери.
– Он хотел, чтобы ты сделала аборт? – слышу я собственный голос, удивляясь, что еще способна произносить хоть какие-то слова.
– Нет, Бог сохранил тебе жизнь, – отвечает Джесс.
И я понимаю, что она имеет в виду: родители всегда исправно ходили в церковь. Нельзя же в одно воскресенье благочинно слушать проповедь, а в другое – везти дочь на аборт.
– Отдать ребенка на усыновление – вот что он хотел, – продолжает Джесс. – А когда я отказалась, мама заявила, что они продадут ферму и переедут из деревни, где все их знали, и воспитают тебя как собственную дочь. Папа согласился – что ему еще оставалось? Он боялся, что иначе мама от него уйдет. Так они и сделали.
– А имя мне придумала ты?
– Да, только это мне и позволили.
Стиви Никс, постер на стене ее спальни! Я всегда недоумевала, почему выбрать для меня имя доверили Джесс.
– Иногда мне разрешали брать тебя на руки и давать бутылочку, но я ни разу не кормила тебя грудью, и спала ты в их комнате.
Когда она слышала среди ночи мой плач, то пробиралась на цыпочках к родительской спальне и с мокрым от слез лицом сидела под дверью, натянув ночнушку на колени.
По крайней мере, так она была рядом со мной. Когда мне было десять недель, ее отправили в школу-пансион. Конечно, она протестовала, грозилась обо всем рассказать школе. Но полная стипендия, престижное образование, шапочка и мантия, а также отец, который рос в нищете и не желал такой же участи своей дочери, вопреки всему, благодаря всему, – победили. Я представляю, как Джесс неотрывно смотрит на удаляющийся дом через заднее стекло автомобиля, и незримая лента тянет ее назад.
– Их можно понять, – говорю я. – Ты ведь была еще ребенком. А образование все-таки очень важно.
– Разве? Мне так не казалось. – Голос ее подводит, на запястье звякают браслеты; задрав голову, Эш с интересом разглядывает мерцающее на солнце золото. – Я была в замешательстве.
Она не знала меня: ей не приходилось обо мне заботиться, а дети в этом возрасте еще только-только начинают формироваться. Боль разлуки ощущалась как нечто абстрактное. Чувство вины, словно кровь, просачивалось сквозь веки, когда она закрывала их по ночам. А костяшки на пальцах белели – так сильно она сжимала кулаки, пытаясь удержать свою тайну в ладони, вынужденная лгать одноклассницам о новорожденной сестренке. Иногда ей начинало казаться, что я лишь плод ее воображения.
Я спрашиваю, стало ли легче со временем – ведь должно же было стать легче! Но Джесс качает головой и смотрит вдаль – туда, где за яблонями в поле и загоном для скота танцуют на ветру ясени. И говорит, что чем старше мы обе становились, тем отчетливее она понимала, чего лишилась. Тем больше беспокоилась, как это отразится на мне.
– Я до сих пор беспокоюсь, – добавляет она, повернувшись ко мне. – Говорят, первые несколько месяцев с мамой очень важны для формирования эмоциональной привязанности. Я всегда думала, не потому ли ты такая замкнутая, не потому ли отталкиваешь людей.
– Разве я такая?
– Ты избегаешь отношений, избегаешь близости.
– У меня же есть друзья. Хорошие друзья!
– А как насчет романтических отношений? Посмотри, что вышло с Сэмом.
– Кто бы говорил!
– Да, и теперь ты знаешь причину. Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.
Мы смотрим на Эша, который сидит на моем джемпере, играя с резиновым жирафом.
– Сэм тебе и правда очень нравился, да? – спрашиваю я.
– Он напоминал мне твоего отца.
