Тише полностью

Моим отцом был мальчик по имени Джейкоб; они с Джесс дружили еще с начальной школы. Длинные ноги в коротких шортиках, розовые зефирки над костром (Поджаренные они еще вкуснее, как карамель!), безмолвное небо и звезды – такие яркие, что и фонарик не нужен, чтобы дойти до дома. С Джейкобом всегда было так легко! Они понимали, что делают, но все равно пришли в ужас, когда это случилось, они ведь были еще школьниками. Видел ли он меня? Пару раз, украдкой, и сказал, что нет ничего прекраснее.

Джесс пожимает плечами и отводит взгляд; вид у нее серьезный и печальный, как у той четырнадцатилетней девочки на фото.

– Если бы мы встретились сейчас, у нас не было бы ничего общего, – бросает она с показной небрежностью, как бросают соль через плечо.

Я не верю ей ни на секунду.

– Где он сейчас?

– Понятия не имею. Мы потеряли связь. Не только из-за папы – в этом есть и моя вина. Я уехала в университет; он писал, но я не отвечала. Невозможно было притворяться, что мы с тобой сестры, продолжая общаться с ним. Ребекка однажды видела его в машине, припаркованной на лужайке напротив наших ворот… Знаешь, Стиви, я думаю, ты могла бы найти его, если бы захотела.

– Как он выглядел? – спросила я.

– Ростом шесть футов, – отвечает она, – даже в свои пятнадцать; волосы цвета воронова крыла и ласковые, черные, как ночное небо, глаза. Я представляю, как она говорила это и ему – подростки любят говорить друг другу такие вещи.

У Эша черные глаза. Я улыбаюсь, и сотни вопросов роятся у меня в голове.

Почему она не приехала и не забрала меня – когда стала старше? Почему не убедила их позволить мне жить с ней?

– Я пыталась, – вздыхает она.

– Когда?

Она спрашивает, помню ли я те выходные, когда она приехала сюда, заварила чай и позвала их в гостиную. Тот самый скандал.

– Да. Я подслушивала под дверью. Ты хотела, чтобы они приехали в Лондон и увидели, как ты живешь.

– Нет, никто не стал бы скандалить из-за таких пустяков.

Джесс тогда заявила родителям, что мне пора переехать к ней, узнать правду. Все это время у меня в голове была неправильная картинка!

– Но папа ответил: «Только через мой труп». Сама мысль о том, что тебя увезут, что ты переедешь со мной в Лондон, приводила его в ужас.

– В детстве я думала, что ему на меня наплевать.

– Он всегда тебя любил. По-своему, но любил.

– А мама? Как она отреагировала?

– Мама сказала, что уговор есть уговор. Она не хотела тебя отдавать. Даже когда ты переехала в Нью-Йорк, она твердила: «Джесс, не рассказывай ей пока; зачем ее лишний раз будоражить? Ты ведь все равно будешь ее постоянно видеть! Не надо ей ничего говорить». И я отступила. В конце концов, это она тебя воспитала. И по праву могла называть себя твоей матерью. В отличие от меня.

Я вспоминаю, как безуспешно высматривала Джесс в толпе встречающих, нарезая круги по залу прилета, какой отстраненной она зачастую казалась, даже когда я была рядом. Жила в ее квартире. Сидела бок о бок с ней в ресторане, пока она изучала меню и вертела в руке вилку, избегая моего взгляда. Я вспоминаю о нашей совместной поездке на побережье, когда она рассказала мне о своей проблеме с алкоголем и о письмах из Англии, которые остановили ее падение.

Теперь я понимаю. Невысказанные слова беззвучно крутятся в голове, как пленка в магнитофонной кассете.

Я кладу Эшу в ротик указательный палец (наша новая игра), и он вгрызается в него своими крошечными зубами, словно щенок.

– Знаешь, – продолжает Джесс, – когда я узнала, что ты возвращаешься в Лондон, то подумала, что твой переезд в Нью-Йорк был моим вторым шансом, который я упустила; что ты будешь прекрасной матерью, которой я так и не сумела стать.

– Меня точно нельзя назвать прекрасной матерью.

– Ты что! Глядя на вас вдвоем, по-другому и не скажешь!

– Мне было очень тяжело. Долгое время я совсем не испытывала к нему материнских чувств. Я скучала по работе, по своей карьере. Я забыла, кто я есть на самом деле. Мне было так невыносимо сидеть с ним круглыми сутками, что я тысячу раз задумывалась – мне стыдно тебе в этом признаваться, зная, через что ты прошла со мной, – не совершила ли я фатальную ошибку.

Те первые несколько месяцев в четырех стенах один на один с вопящим существом выбили меня из колеи. Я думала, что стану матерью в мгновение ока, как только прорежется головка, но это происходило медленно и постепенно, как и сами роды, – через бесконечные кормления, грязные подгузники и бессонные ночи, на протяжении долгих часов, дней и месяцев. Пока наконец она не появилась – хотя, возможно, присутствовала всегда, а я ее просто не замечала, не могла и не хотела замечать, из страха, что она вдруг исчезнет, – появилась тихо-тихо, без фанфар, как медленно отворяющаяся дверь. Любовь.

– Бедная моя малышка. – Мы обе плачем. – Прости меня! Я и понятия не имела, как тебе плохо. Почему ты мне ничего не сказала?

– Я хотела признаться, когда ты у нас гостила…

– Жаль, что так и не решилась.

Джесс обнимает нас с Эшем, и мы будто становимся одним целым.