Эти слова заметно успокоили собравшихся, которые стали вести себя куда как более чинно, а мест за столами, в конце концов, с избытком хватило на всех. Из другой двери, поближе к царскому трону, вышел караул рынд, включавший в себя и Матвея Артемонова, которого во дворце успели окончательно привести в себя и отчистить от наледи и сосулек. Лицо его, впрочем, оставалось красным, как самовар, да к тому же слегка отекшим в результате падения на снег, что вызывало неодобрительные взгляды многих гостей. Рынды расположились позади царя, а тот, повернувшись, доверительно сообщил им, что, мол, пусть полчасика постоят, да и пируют вместе со всеми. Затем он поднялся, поздоровался со всеми гостями, поклонившись им, и просил дворецкого начинать трапезу. По этому знаку около сотни стряпчих, стольников и чашников, во главе с самим дворецким и кравчим, построившись попарно, стали заходить в залу и, минуя Алексея, кланяться ему, а затем располагаться ровной шеренгой вдоль стены. Некоторые из них были в обычных кумачовых кафтанах с орлами, но многие были наряжены куда богаче: в светло-голубые зипуны с длинными воротниками и с золотыми и серебряными цепями на груди крест-накрест, в тафьи или горлатные шапки. Количество и наряд прислуги, конечно, не достигали той пышности, что на кремлевских приемах, однако и они сильно впечатлили непривычного к такой роскоши Артемонова. Когда подчиненные дворецкого закончили свой выход, царь обратился ко всем с предложением помолиться и просить Бога благословить их трапезу, однако перед этим просил дать ему сказать еще пару слов.
– Милостивые государи! Сегодня молюсь я не только о дарованном хлебе насущном, но и о собственном спасении. Решил я по дороге с дикой медведицей потешиться – спасибо боярину Петру Семеновичу, что на опушку ее выгнал, и целый день обратно в лес не пускал, этой службы я не забуду. Ух и злая же была, как меня увидела – так и бросилась. И такая шустрая оказалась: только раз рогатиной я ее кольнул, как она, да не без сатанинской помощи, рогатину-то у меня и выбила. Одно хорошо, что успел я ее малость зацепить, так что сил и злобы у нее поубыло. И все же не жилец бы я был, если бы сам Господь мне не помог, не послал заступника. Пячусь я от медведицы пячусь, а она – все ближе, вот уже и кинется. И тут, позади нее сам Савва Сторожевский явился, святитель великий! Один в один как на иконах. Стоит он, великий праведник, весь белый, с бородой и усами тоже белыми, и весь светится да искрится, как будто нимб вокруг него. Только на миг явился, и пропал снова. Ну, медведица давай бежать со всех ног, а я, грешный, в другую сторону, да еще быстрее. Сохранил для чего-то Бог меня, грешного царя, и благословил – такого великого святителя сподобил увидеть!
Алексей истово перекрестился, что сделали вместе с ним, поднявшись со своих мест, и гости, после чего все собравшиеся долго молились, пока, наконец, царь не подал им знак садиться.
Дворецкий со свитой вновь исчезли из залы, чтобы вернуться уже не с пустыми руками, а с серебряными и позолоченными ведрами, бочонками, кувшинами, а также всевозможными тазами, мисками и котлами. В первую подачу, по обычаю, подавались фряжские вина: сек, романея, кинарея, мушкатель и бастр красный. Первыми они пились для того, чтобы гости, еще не одурманенные водкой и прочим грубым питьем, смогли бы вполне ощутить богатство вкуса и аромата каждого из вин. Их расставляли по столам в больших кувшинах, из которых разливали в кубки или серебряные стаканы. В качестве закуски, также по обычаю в первую очередь, были поданы лебеди и тетерева, зажаренные с собственными яйцами и потрохами, а для более голодных гостей – большие куски жареного и тушеного мяса всех сортов, а также пироги с рябчиками и лимоном. Царь от своего лица в знак милости рассылал почти всем гостям или чарки с вином, или какие-то из блюд, а иногда и калачи.
