С этими словами царь подошел к рындам, дал им знак идти с собой, и, душевно прощаясь по дороге со всеми встречными, удалился из горницы.
Насколько красива была прошедшая лунная ночь после снегопада, настолько же неприглядным и тяжелым было утро. Все вокруг было окрашено оттенками лишь одного серого цвета, свистел и завывал пронизывающий ветер, с неба немилосердно сыпал даже не снег, а какая-то ледяная крупа, больно обжигавшая кожу. Глядя на эту немилость природы казалось, что весна никогда не наступит, а холодная серость так всегда и будет высасывать из людей силы и тепло. Хмурыми были и немногочисленные участники царского поезда, ни свет, ни заря начавшие собирать вещи и закладывать лошадей. Хмурым был и появившийся из дворца царь с сопровождавшим его хмурым князем Одоевским. Почти без звуков, тем более, без привычного шума и свиста, поезд тронулся, и царский возок, сильно мотаясь из стороны в сторону, потянулся по обледеневшей колее на запад. К рындам, почти и не ложившимся спать, Алексей проявил человеколюбие и велел им ехать не на подножках возка, а в больших санях, которые тащили четыре старых мерина, и которые поэтому с трудом поспевали за поездом. Издалека, за много верст, стал виден стоявший на высоком холме старый монастырь, Саввина обитель, выглядевший сейчас, как и все вокруг, сурово и безрадостно. За темно-серыми, почти черными стенами виднелись серые глыбы соборов и трапезных, а купола почти сливались со светло-серым небом. Весь холм, на котором стояла обитель, порос высоким соснами, которые сейчас нещадно гнул и качал ветер. И все же всем хотелось поскорее оказаться там, за толстыми стенами, где была надежда найти тепло и уют. Близость монастыря была обманчива, и подъезжал к нему поезд несносно долго. Никифор Шереметев, вставший с утра в самом дурном расположении духа, время от времени высовывал голову из под покрывавших сани шкур, тяжело вздыхал, видя, что ехать еще долго, и потом несколько раз переворачивался с боку на бок, бурча под нос проклятья и всем монахам, и любителям утреннего богомолья, и своим родственникам, отправившим его в такое неудачное время в рынды. Все четверо постепенно крепко задремали, а проснулись от того, что сани, до этого шедшие плавно, начали немилосердно раскачиваться, подпрыгивать и трястись: поезд начал подниматься по извилистой и крутой дорожке, ведшей по склону холма к монастырю. Сверху, даже от ворот обители, открывался захватывающий дух вид на всю окрестность: серую ленту Москвы-реки, черные скелеты деревьев по ее берегам, дальние церкви и деревеньки. Но вблизи монастыря, версты на две, было только ровное и белоснежное поле. Заметно повеселевший царь, выскочив из возка, велел рындам обогреться, прийти в себя и, главное, как следует помолиться, да приходить в трапезную на песнопения.
Когда рынды час спустя зашли в старинное, низенькое и ушедшее на несколько вершков в землю здание трапезной, они сразу приободрились: пахло свежеиспеченными пирогами, монастырским хлебом и вином, а из глубин трапезной доносилось стройное пение. Поклонившись и перекрестившись на развешанные повсюду образа, стараясь ни одного не пропустить, Артемонов вместе с товарищами зашли в палату, где не без труда нашли себе свободное место на скамьях. Собрание было из тех, где будешь в тесноте, да не в обиде. Во главе большого стола сидел сам Алексей в монашеской одежде, в окружении игумена, келаря и прочих старцев, которые самозабвенно выводили какой-то простоватый, но приятный на слух распев, царь же руководил певцами, указывая кому, когда и насколько громко вступать. Помимо монашеской братии, в палате были и все приехавшие царедворцы, а также и с полтора десятка стрелецких голов разного чина. Все, в меру своих сил и способностей, подпевали царю и его капелле. Столы ломились от пирогов, хлеба и многочисленных кувшинов с вином, а монастырский мед стоял отдельно в бочках, хоть и не серебряных, но весьма объемистых. Одним словом, в трапезной было так тепло и весело, что сразу забывался негостеприимный мир, оставленный за порогом. Рынды отдали должное и вину, и медам, и закуске, да так, что Матвею и жильцам пришлось удерживать Никифора, решившего немного сплясать. Время летело незаметно, но вдруг дверцы палаты распахнулись, и в нее вошел богато наряженный дворянин с протазаном. Вся его одежда и лезвие протазана были покрыты инеем, в бороде висели сосульки, а вместе с дворянином в горницу словно ворвалась волна холода. Он почтительно, но не слишком раболепно поклонился царю и, получив дозволение говорить, произнес:
– Великий государь! Великий государь патриарх Московский и всея Руси Никон велели о твоем царском здоровье спрашивать. А о себе говорят, что, Божьей милостью, здоровы.
– Благодарю, боярин! Отвечай великому государю, что мы здоровы, и о его здоровье спрашивай, скажи: "Государь царь жаловал, просил прийти к нему хлеба есть". Да что же он сам не зашел, на улице стоит?
