Как и следовало ожидать, после десятка тостов встал и вопрос о музыке, и царь велел звать скорее накрачеев, цынбальников, гусельников, домрачеев, скрыпотчиков – словом, весь оркестр придворных музыкантов, который, несмотря на строгости последних лет, вовсе не был распущен, и вскоре явился в довольно большом составе. Музыканты, тут же, рассевшись на незанятые скамьи, заиграли очень слажено и живо. Начались танцы, для удобства которых столы были расставлены вдоль стен, и солидные бояре пошли плясать не хуже мужиков на ярмарке. Через некоторое время, подуставший царь взял под локоть бывшего здесь же Никиту Ивановича Романова и потащил боярина в другой конец горницы, где стряпчие, откинув полог, открыли скрывавшиеся за ним дверцы. За дверцами стояли два похожих, никогда не виданных Артемоновым музыкальных инструмента, наподобие рундуков, приподнятых над полом на изогнутых ножках. Крышки рундуков откидывались, а внутри располагались ряды ровных, черных и белых палочек. Никита Иванович уселся за один из рундуков и начал одновременно несколькими пальцами нажимать то на одни, то на другие палочки. Ни пойми откуда, раздался очень глубокий, громкий и торжественный звук, охватывавший и пронизывавший все вокруг, похожий на звук труб и колоколов одновременно. Все, даже наиболее хмельные участники пира поневоле присмирели, а некоторые даже начали, опустив голову, креститься. В это время и сам царь принялся играть на соседнем инструменте, производившем переливчатую и веселую мелодию. Артемонову очень нравилась эта необычная музыка, хотя и было немного жаль, что никакой возможности не было под нее сплясать.
Утомленные и растроганные музыкой, гости возвращались за столы, куда уже несли несколько сортов пива: темного и светлого, легкого и выдержанного, малинового, мартовского, и других разновидностей. К нему, чтобы устранить неприятные последствия питья пива после водки, подавалось и особенно большое количество блюд. Здесь были и молочные поросята, и всевозможные колбасы, кишки и желудки с крупой и луком. В дополнение шли щи с ветчиной, заяц в репе, подовые пироги и караваи с сыром и яйцами. Несмотря на богатую закуску, пиво оказало свое действие, и пляска началась вновь.
В этот раз случилось еще более неожиданное событие, чем совместная игра царя и его дяди на загадочных музыкальных инструментах: решетка, за которой находились царевы сестры, вдруг открылась, и все три царевны пустились вместе со всеми в пляс. У Артемонова и жильцов отвисли челюсти, однако все прочие присутствующие, не считая даже вечно бесстрастных стольников и чашников, похоже, совершенно не удивлялись происходящему. Матвей уже не мог танцевать, и сидел вместе с двумя жильцами за столом, пока неутомимый Никифор плясал неподалеку. Одна из царских сестер, которая, насколько можно было разглядеть ее истинные черты сквозь слой белил и румян, показалась Матвею знакомой, крутясь в танце оказалась совсем рядом с их столом, и теперь, при каждом повороте вокруг своей оси, посылала Артемонову самые опасные взгляды. Матвей похолодел и покрылся мурашками. Мало того, что решительно нельзя было понять, чем Артемонов в его нынешнем помятом состоянии мог приглянуться царевне: даже жильцы, не говоря уж про Никифора и прочих молодых щеголей, смотрелись сейчас куда лучше него. А главное… какая же кара ждет совратителя царской сестры? Ведь стоит сейчас кому-то из приближенных царя обратить внимание на эту сцену, чтобы сделать дальнейшую судьбу Матвея поистине печальной. Дыба, плаха, четвертование – все это казалось слишком будничным – кроме, возможно, последнего. Кто знает, не сожгут ли Артеомнова, или, ради тяжести проступка, не вспомнят ли о старинном и полузабытом посажении на кол? Одно немного успокаивало: царевна была статна и, несмотря на московский раскрас, очевидно хороша собой. Она была похожа на брата своими большими карими глазами, крупными губами и слегка вздернутым носом. Из задумчивости Матвея вывели громкие хлопки в ладоши: это царь созывал к себе сестер и, собрав их в кучку, как наседка цыплят, отвел родственниц обратно к их золотой клетке, твердо пресекая попытки увернуться и еще поплясать.
Он вернулся за свой столик, и велел объявлять последнюю подачу блюд, которая должна была быть по возможности легкой и располагающей к мирному общению и разъезду по домам. К прочему спиртному добавились огромные посеребренные бочонки с медами, среди которых были красные и белые, ягодный и яблочный, вишневый, смородинный, можжевеловый, а также не менее полудюжины других сортов. Закуска была легкой: курица с бараниной, изюмом и шафраном, караваи с грибами и винными ягодами, сахарные орлы, впрочем, небольшие – не более пуда весом. К этому, разумеется, добавлялась арбузная, дынная и прочая пастила, финики и всех сортов пряники.
Алексей почти не притронулся к этому разнообразию, помрачнел, и объявил гостям:
– Пора мне, милостивые государи! Не обессудьте, веселитесь, но смотрите: кто со мной завтра к чудотворцу собирается, ложитесь пораньше – тронемся чуть свет.
