– "Великий государь! Ратные люди Севского и Белгородского полков, будучи на службе в беспрестанных походах полтора года, по крымским вестям и под Смоленском, изнуждались, наги и голодны, запасов у них вовсе никаких нет, лошадьми опали, и многие от великой нужды разбежались и теперь бегут беспрестанно, а которых немного теперь осталось, у тех никаких запасов нет – оставить их долее на службе никак нельзя. А я, холоп твой, живу с великою нуждою: убогие мои малые худые деревнишки без меня разорились вконец, потому что служу тебе уже второй год без перемены…".
Царь поднялся с места, и Феофилакт, поневоле, вынужден был прекратить чтение.
– Изнуждались они?? Голодны?!
Алексей принялся ходить из угла в угол.
– Разбежались они, значит, и от службы им быть никак нельзя… Что же, напишу я им про их службу, пиши, Феофилакт!
Старый дьяк поклонился и взял перо.
– «Врагу креста Христова и новому Ахитофелу, князю Борису Семеновичу Шереметьеву. Яко же Иуда продал Христа на хлебе, а ты Божие повеление и наш указ и милость продал же ложью. Велено было тебе отпустить к стольнику Семену Змееву в полк наших ратных людей для Божия и нашего скорого дела, и ты не токмо не послал их по нашему указу, куда им идти велено, но и с собою их взял, прельщаючи их нашим большим жалованьем и обещаючися тайно отпускать их по домам для своей треклятые корысти. И как ты дело Божие и наше, государево, потерял, потеряет тебя самого Господь Бог, и жена, и детки твои узрят такие же слезы, как и те плачут сироты, напрасно побитые. И сам ты, треокаянный и бесславный ненавистник рода христианского, и наш верный изменник, и самого истинного сатаны сын и друг диаволов, впадешь в бездну преисподнюю, из нее же никто не возвращался. В конец ведаем, завистник и верный наш непослушник, как ты то дело ухищренным и злопронырливым умыслом учинил: а товарища твоего, дурака и худого князишка, пытать велим, а страдника Климку велим повесить.
Бог благословил и предал нам, государю, править и рассуждать люди свои на востоке, и на западе, и на юге, и на севере вправду. И мы Божии дела и наши, государевы, на всех странах полагаем, смотря по человеку, а не всех стран дела тебе одному, ненавистнику, делать, ибо один бес на все страны мечется. Воздаст тебе Господь Бог за твою к нам, великому государю, прямую сатанинскую службу!"
Алексей вполне отошел от своего сонного состояния, и теперь был переполнен гневом, которым, потрясая скипетром, он угрожал издалека нерадивому воеводе. Царь поднялся с места, и ходил туда и сюда по маленькой комнатке шатра. Сначала царь ходил очень быстро, но затем стал замедляться, а потом и лицо его изобразило признаки если не раскаяния, то задумчивости.
– Нет, Феофилакт, эдак он не поймет, испугается только. Давай-ка иначе перепишем.
Феофилакт Порфирьевич кивнул головой и взялся вновь за перо.
– «От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руссии врагу Божию, и богоненавистцу, и христопродавцу, единомысленнику сатанину и врагу проклятому, ненадобному шпыню князю Борису Семеновичу Шереметьеву. Сам сатана в тебя, врага Божия, вселился! Кто тебя, сиротину, спрашивал надо мною, грешным, властвовать и приказы мои переменять? Воспомяни, окаянный: кем взыскан? от кого пожалован? на кого надеешься? кого не слушаешь? пред кем лукавствуешь? Самого Христа не чтишь, и дела его теряешь! Ведаешь ли бесконечною муку у него, кто лестью его почитает и кто пред государем своим лукавыми делами дни свои провожает и указы переменяет, и их не страшится? Воспомяни евангельское слово: всяк высокосердечный нечист пред Богом! Писаны к тебе и посыланы наши, государевы, грамоты с милостивым словом такие, каких и к господам твоим не бывало – а ты тем вознесся и показал упрямство бусурманское. Ведай себе то, окаянной: тот не боится царева гнева, которой надежду держит на отца своего сатану, и держит ее тайно, чтоб никто ее не познал, а перед людьми добр и верен показует себя. И буде ты желаешь впредь от Бога милости и благословения, и не похочешь идти в бездну без покаяния, и в нашем государевом жалованье быть по-прежнему, то тебе б, оставя всякое упрямство, учинить по сему нашему указу, послать к стольнику Змееву тотчас полк рейтар да полк драгунов, дав им денежное жалованье. Ведай себе и то, что буду сам у чудотворцев милости просить, и обороны на тебя со слезами, не от радости буду на тебя жаловатца. И узнаешь ты бесчестие свое, и я тебе за твое роптание спесивое учиню то, чего ты век над собою такова позору не видывал. Знай же, что тому Бог будет мстить в страшный свой и грозный день, кто нас, великого государя, озлобляет к людям, и кто неправдою к нам, великому государю служит. Рассудит Бог нас с тобою, а опричь мне того, нечем с тобою боронитца!"
Закончив диктовать, царь покачал головой, затем махнул рукой, и молча направился к иконам, встал перед ними на колени и некоторое время молился. Поднявшись, он с просветлевшим лицом, обернулся к Феофилакту.
