– Та з такими товаришами, як ти та Петро, тільки й плакати – не веселитися ж! – раздраженно отмахнулся Михайла, и ушел во двор.
***
Первое, что увидел въехавший в деревню Матвей был большой двор, огороженный не сплошным тыном, а только прибитыми к столбам слегами, где находились несколько дюжин местных мужиков, баб и детишек, связанных и прикрученных к жердям кожаными ремнями, по самым лучшим крымским обычаям. Многие уже были освобождены, и сидели или стояли, потирая затекшие запястья и разговаривая с рейтарами.
– Разобрали мужичков-то черкасы, Матвей Сергеич! – сообщил один из ротмистров, занимавшийся пленными.
– Вижу! Всех развязать, и чтобы с нашей стороны без обид.
Прямой царский указ запрещал не только любые притеснения православных жителей Великого княжества, но и даже покупку у них еды и фуража по низким ценам. Соборное же уложение, следуя правилам апостолов и святых отец, не менее строго запрещало продавать и покупать православных людей, даже и недавно крестившихся. Все это было словно невдомек казакам, которые обошлись с белорусскими мужиками как с жителями завоеванной враждебной страны.
Затем Матвею пришлось проехать мимо большой избы, возле которой собрались раненные в бою московиты, стонавшие, кричавшие, державшиеся за простреленные и порубленные конечности. Несколько человек лежало без сознания, возможно уже и умерших. Это зрелище окончательно лишило Артемонова всякого благодушия, и на деревенскую площадь, где, окруженные рейтарами, стояли захваченные запорожцы, он въехал с самыми недобрыми чувствами.
– По какому праву вы решили бунтовать, царских подданных грабить и в полон брать, а на нас царских слуг, руку поднимать? – прокричал он, не спускаясь с коня и не глядя прямо на казаков, – Чьего вы отряда, и кто ваши начальные люди? Выдайте главных заводчиков мятежа и воров, и, может быть, его царское величество вас помилует.
Матвей понимал, что "начальные люди" как раз и ускользнули, прорвав строй стрельцов, а оставшаяся сиромашня будет все валить на удравшую старшину, а себя изображать лишь невольными и почти невинными исполнителями атаманских приказов. Поэтому Артемонов не хотел смотреть на казаков, чтобы сохранить воинственный настрой и не разжалобиться их покорным видом. Впереди толпы стояли три запорожца: один высокий, с кудрявыми светлыми волосами и в почти московском наряде, другой среднего роста и плечистый, очень молодой и коротко стриженный, а третий – лет сорока с чем-то, худощавый, с необычной для казака окладистой, хотя и редкой, бородой и неуловимо потрепанным видом. Трое тихо перекинулись между собой несколькими словами на мове, после чего старший из них вышел вперед. Двое рейтар бросились к нему, сбили с него шапку и хотели поставить казака на колени, но Артемонов пресек это излишнее усердие. Тогда запорожец негромким, вкрадчивым голосом, почти без малороссийского говора, обратился к Матвею:
– Твоя милость, пане полковник! Мы сечевые казаки войска атамана Иван Дмитриевича Чорного, а полков Каневского, Черкасского и других. А здесь мы, твоя милость, по прямому царскому и гетманскому указу, ведь поветы здешние шляхту укрывали, а потом и вовсе взбунтовались: ни еды, ни конских кормов не давали, а когда приехали драгуны князя Шереметьева за фуражом, то их мужички здешние поголовно перебили – более тридцати человек, боярин. Вот и послали нас их в покорность привести, так они и против нас биться начали, а сначала послов наших перебили. Что же, их за все за это, по головке гладить?
– Знаешь ли ты, что запрещено христиан в рабство обращать и продавать? Зачем баб и детишек ремнями скрутили, они, что ли, с вами воевали?
– Какое же рабство, твоя милость? Велено было, чтобы гнездо это разбойничье искоренить, перевести их в соседние волости, а сюда других мужиков переселить. Ну а как вести-то не связав? Разбегутся, версты не успеем пройти. Очень уж злой здесь народ, боярин, не знаешь, от кого и подлости ждать: и ребята, и бабы, случалось, исподтишка или вилами кольнут, или яда подсыплют.
– Ах вы, бедные… И за это вы всю деревню соседнюю вырезали, трупами колодцы завалили?
– Да почему же ты, боярин, так плохо про нас, грешных, думаешь? Не мы это: та самая шляхта, которая здесь укрывалась и мужиков бунтовала, их и вырезала другим в назидание, чтобы слушались. Видать, та деревня против других не такая воровская была, за это и поплатилась.
– А в меня зачем стреляли? Зачем старшие ваши стрельцов побили и ускакали? Чего боялись нас, раз ничего плохого не делали?
– Так кто же знал, как вы с нами поступить собираетесь? Да и непонятно вначале было, кто по нам палит: московские войска или ляхи? Обложили по всем правилам, и наступают. А мы, казаки, без боя помирать не привыкли. Часть товарищей решила прорваться, и воеводам пожаловаться на такое самоуправство: пошли, мол, по царскому указу, а нас же за это из пушек расстреливают. Ты, боярин, подумай, как на это посмотрят.
