Постояв еще немного в оцепенении, от которого Яков, кажется, изрядно протрезвел, служивые медленно двинулись дальше. Чувствуя, что выход близок, Артемонов заволновался сильнее, понимая, что под конец сложного и опасного дела всегда, как правило, и случаются разные неприятности. Но вот, показался просвет между деревьями, хорошо видный в тумане, подсвеченном уже немного рассветными лучами. Матвей с Яковом заторопились было туда, однако на пути их стала постепенно возникать из тумана огромная фигура, куда выше человеческого роста. Про низовых часто говорили, что они знаются с дьяволом, и до сих пор Артемонов никогда не верил этим байкам, однако теперь приходилось о них вспомнить. Матвей и Яков вместе принялись крестить себя и надвигающееся чудище и читать молитвы, однако исполин неумолимо приближался, и в то мгновение, когда служивые уже готовы были броситься обратно в лагерь казаков, забыв про опасность себя выдать, из тумана проступили очертания сидящего на лошади Митрофана Наумова. Прапорщик недоуменно уставился на Артемонова с Иноземцевым, словно и сам не ожидал их появления, потом на лице его промелькнул мимолетный испуг, а затем тело его стало сотрясаться легкой дрожью, а рука, отпустив поводья, потянулась ко рту. Матвей быстро сообразил, что происходит с прапорщиком: тем уже овладевал неудержимый приступ смеха, вызванный видом испуганных сослуживцев в запорожском платье. Не теряя времени, Артемонов запрыгнул в седло позади Наумова и зажал ему рот ладонью. Оставленный без присмотра Иноземцев сильно качнулся, однако устоял на ногах.
"Боже мой!" – думал сидя в седле позади продолжавшего сотрясаться Наумова и придерживая за шиворот покачивающегося Якова Матвей, – "И ведь это – офицеры, почти готовые дворяне…". Впрочем, злился Артемонов не столько на прапорщика с поручиком, сколько на неудачу всего дела.
– Матвей Сергеич! – шептал Наумов, – Где же это Яшка так-то? Хорошо, что я с детства не пью, оборонил Господь.
– Да лучше бы ты пил, Митрошка, чем был, как ты есть – дурак дураком! – досадливо шептал в ответ Артемонов.
Большая серая кобыла Наумова выехала на опушку леса, где поднимавшееся солнце уже разгоняло туман, и делало розовым и желтым все, чего касались его лучи.
Явившись раньше всех в полковую съезжую, усталый и разбитый Артемонов встретил там только такого же усталого и недовольного князя Шереметьева.
– Представляешь, Матвей – пропало вчера сразу пять бочек вина столового! Ну кто, скажи мне, столько может выпить? Ох, и пьют же у нас, Матвей, ох и пьют, а все ведь жалуются, что мало! Половину дворовых перепорол, а вторую половину не стал: жалко, да и что толку – один черт вина не вернуть, в такие чудеса я, Матвей, не верю. Ерошка еще исчез, дворовый, как сквозь землю провалился. А на него, страдника, все и указывает, что он к той пропаже касательство имеет. Да уж работай, не отвлекаю. Молодец, что с утра приходишь: кто рано встает, тому Бог дает. А то распустились все с этой осадой, скоро и вовсе на службу ходить перестанут…
Матвей сочувственно кивнул, а князь, безнадежно махнув рукой, удалился к себе в горницу. Артемонов и сам вскоре заснул, а когда проснулся, то увидел одного из сержантов своей роты, явившегося сообщить ему о том, что ночью опять засыпало один из шанцев, именно тот, который копался дольше всего, и который сложнее всего было теперь восстановить. Произошло это как раз тогда, когда пьяные казаки, под надзором офицерства третьей роты, мирно спали у себя в лагере. Вдобавок ко всему, в обед явился обессиленный и исхудавший Алмаз Иванович с темными кругами под глазами, и, бормоча что-то невнятное про князя, который его, как ведьма, заездил, слезно просил Матвея посидеть еще денек с приказными бумагами. Тому не оставалось ничего другого, как согласиться, поскольку дьяк, едва зайдя за перегородку, уснул и громко захрапел.
