– Как же… Конечно, Матвей Сергеич, я это, а то кто же?
– Ты бы, Петров сын, не умничал и не дерзил, на этот раз бумага на тебя серьезная пришла – челобитная.
– Господи…
– Помолчи, да послушай. Жалуется крестьянка здешняя, Акулина Берестович, что ты, Ерофей, пьяный за ней по деревне бегал и непотребными словами ее, Акулину, лаял, а догнав, бил поленом и бесчестил. Было?
– Да что же это, я и где деревня-то здесь не знаю, а уж бабы живой не видывал…
– Отпираться вздумал? Ладно, есть и свидетели. Придется, Ерофей, тебя испытать – правду ли говоришь.
– Да наговор это, Матвей Сергеич! Ну какая еще Акулька, если я со двора боярского никуда не сходил с тех пор, как мы лагерем встали? Любого спроси, хоть ключника…
– Это, Ерофей, может быть, я бы тебе и сам рад поверить. Только производство судебное свои законы имеет, нельзя вот так взять, и на слово тебе поверить. Сыск проведем, со свидетелями поговорим, а там и тебе испытание будет – первое, второе и третье. Ну а пока суд да дело, велю тебя под замок посадить.
– Батюшка, Матвей Сергеич!!!
Показавшаяся в это время в дверном проеме голова Наумова заставила Матвея прервать допрос.
– Ладно, Ерофей, я и сам, по чести, думаю, что пустое это дело. Так что давай так сделаем: я пока эту писульку под сукно положу, а ты дней несколько постарайся на глаза не попадаться ни приказным, ни начальным людям. Скажись, что запил, что ли… Глядишь, все и забудется, образуется. Понял, Ерофей?
– Как не понять! Спасибо тебе, батюшка, век…
– Ладно, ладно, ступай.
Едва дождавшись ухода рассыпавшегося в благодарностях Ерофея, Артемонов бегом кинулся к Наумову.
– Ну, говори!
– Взяли, Матвей Сергеевич, взяли! Атаман кланяться велел и сказать, что с ответным подарком не задержится.
Артемонов, не говоря ни слова, крепко обнял прапорщика.
Время до наступления вечера тянулось еще медленнее, чем прежде, но это было уже приятное ожидание. Матвей задержался в воеводской избе, и приехал в полк тогда, когда все уже спали. Ночь была темная и туманная, однако не дождливая, то есть как нельзя лучше подходящая для дела, которое задумал Артемонов. Он хотел было спуститься в полуземлянку, где обитали поручик с прапорщиком, тихо и незаметно, но еще на входе поскользнулся на склизких деревянных ступеньках и скорее въехал, чем вошел в землянку. По дороге, разумеется, он задел все возможные углы, свалил с полок нехитрую солдатскую утварь, а под конец наступил ногой в какое-то ведро или горшок с чем-то жидким. Грохота и шума вышло из этого очень много, не считая даже ругательств самого Артемонова, но, к счастью, земляная воронка поглотила почти все звуки. Но нет худа без добра: не начни Матвей ругаться, напуганные Яков и Митрофан решили бы, что к ним в землянку забрался враг или нечистая сила, и пристукнули бы капитана без лишних разговоров.
– Фух, ну и грязь же у вас тут. Яшка, чего не прибираетесь, живете как свиньи?
– Оно, Матвей Сергеевич, наверно, после воеводской избы непривычно.
– Поговори еще! Если не прибираться, то и воеводская изба в хлев превратится. Свет не зажигайте, не надо. Собирайтесь побыстрее, да потише, одежду берите попроще, понезаметнее. Из оружия – кинжалы да пистолеты.
– А куда пойдем-то, Матвей Сергеич? – поинтересовался Наумов.
– В свое время узнаешь, Митрофан.
– Просто… Если к казакам в лагерь, то у меня вот что есть. Можно лучину запалю, все равно никто не увидит?
Когда землянку осветил огонь лучины, отчего жилище Наумова с Иноземцевым стало еще менее приглядным, Митрофан извлек откуда-то две пары шаровар, две украинские вышитые рубашки и два не слишком широких, но вполне запорожского вида кушака.
– Мать честна! Откуда же такое богатство?
– Атаман, Иван Дмитриевич, за вино отблагодарил. Ну а второй набор… – прапорщик хитро улыбнулся, – Так уж, добыл, капитан! Все же не совсем зря я туда ездил.
Это было настоящим подарком, и все же какое-то несильное тоскливое чувство кольнуло грудь Артемонова. Слова Наумова могли быть правдой, а могло быть правдой и совсем другое, а именно то, что оба его младших офицера замыслили перебежать к казакам, или уж, по меньшей мере, установили с вольным рыцарством чрезмерно тесные связи. И тех, и других случаев известно было немало. Но совсем не хотелось так думать так про своих, до сих пор всегда надежных и верных боевых товарищей. Да и не стали бы они, вероятно, показывать начальнику казачьи наряды, если бы замыслили что-то дурное.
– Цены тебе нет, Митрофан Наумович! Шевели также дальше головой – полковником будешь. Только нет так, как с гранатами, – сказал вслух Артемонов, – Идем, время дорого. Нарядимся ближе к лагерю, чтобы здесь никто не видел.
