Артемонов, как ни высоко он оценивал джаметкины способности, не верил, что тот перемахнет бревна, находившиеся почти на высоте человеческого роста, а потому уже видел себя в канаве, всего переломанного, однако когда он открыл глаза, то оказалось, что страшная телега осталась позади, а Джаметка по-прежнему мчится вперед. Всего ничего оставалось до ворот, но на пути было еще одно препятствие: к башне вел крутой склон, и весь он был покрыт слоем блестящего, почти не тронутого таянием льда. Это был приговор: Джаметку на такой скорости не свернешь быстро на обочину, да и там его не ждет ничего хорошего. Если же конь окажется на льду, то уже через пару мгновений он, в крови и с переломанными ногами, будет лежать внизу около башни, а вот где будут в это время Матвей с Архипом… Но Артемонов недооценивал ливненских аргамаков, и поклялся себе, после этого случая, уж точно не жмурить больше глаза. Умное животное само, увидев огромное зеркало льда, почти остановилось, потом потихоньку, шагом, перебралось на более безопасную часть дороги, и шажок за шажком спустилось вниз.
– Ты еще, Матвей, не видал, что они у нас на Масленицу выделывают! – гордо заметил Архип.
Спасение! Джаметка выбрался на ровную поверхность и с удвоенной силой, припадая к земле, как борзая, устремился к воротам. Его всадники воспряли духом, выпрямили спины, стряхнули с себя по паре особенно надоедливых дубовых веток, и уже приготовились ворваться под своды Боровицкой башни, как всем их надеждам пришел конец. Узкий створ ворот был перетянут ржавыми цепями, внизу, вверху, и крест-накрест, а в стороне от них стояли стрельцы – те самые, от которых по всему Кремлю бегали уже так долго Матвей с Архипом.
Лихой Джаметка и сам понял, что пора останавливаться, уперся передними копытами в подтаявший снег, фыркнул, и доехал волоком до самого стрелецкого головы. Тот стоял не шелохнувшись. Он лишь кивнул головой, и Архип с Матвеем понуро слезли с лошади. Они молча погладывали на стрельца, молчал и он. Мимо ехали и ехали, не сбавляя хода, все новые и новые возы, и тащились тяжело в замерзшую гору насквозь потные, несмотря на холодную погоду, мужики с корзинами и тюками на спинах. Носились туда-сюда с неимоверной скоростью подымочники, сытники, конюхи, куретники, помясы и прочие бесчисленные служители царского дворца в красных кафтанах с орлами, а многие и в самом обычном мужицком платье. Но колоритная сцена, разворачивавшаяся на их глазах, нисколько не привлекала внимания никого из них.
– Ну что же, судари, набегались, или еще где в Кремле не бывали? Бегите, мы подождем. Торопиться-то некуда.
Голос и внешность стрельца и Матвею, и особенно Архипу, показался очень знакомым – до того, что Хитров даже изменил своей обычной привычке забалтывать противника, и стал, молча, искоса бросать на Артемонова удивленные и как будто оценивающие взгляды. Матвей же до поры до времени стоял, мрачно опустив голову и рассматривая полурастаявший снег, дорожную грязь да потрескавшиеся сапоги стрельцов, но стоило ему поднять взгляд на стрелецкого голову, как выражение изумления и страха молниеносно отразилось в его глазах.
– Но нет… – одновременно пробормотали Артемонов и стрелец, а суровое и грубое лицо последнего вдруг расплылось в удивленной улыбке.
– Матюшка?!
– Да нет же, Мирон, не может этого быть!
– Да как же не может, еще как может, что же я – Артемонова от Свиньина, Кошкина и Собакина не отличу? Иди-ка сюда, лягушонок!
К полному изумлению рядовых стрельцов, некоторые из которых стояли с приоткрытыми ртами, а которые поумнее – просто вытаращив глаза, царев стременной полусотенный принялся обнимать государственного преступника, за которым уже не один час они вели тяжелую погоню, то страдая от извозчичьей оглобли, то протирая и без того потрепанные казенные кафтаны на крутых кремлевских склонах. Мирон Артемонов, стоило с его лица сойти привычному казенному равнодушию и черствости, превратился в постаревшую, поседевшую и, прямо сказать, побитую жизнью копию брата. Он немногим был старше Матвея, но, видать, стрелецкая служба, даже и в Кремле, была все же потяжелее купецкой доли.
– Так-так, но давай, все же, и в грамоту заглянем. Служба!
Мирон извлек из-за пазухи грамоту, которую, неизвестно, как и когда успев, передали ему обиженные дьяки. Опытный Мирон знал, что подобные грамоты были заготовлены у крапивного семени на все случаи, поэтому, в отличие от вновь помрачневших Матвея и Архипа, был весел. Подчиненные же старшего Артемонова и вовсе стояли с выражением лиц посетителей балагана, приготовившихся к привычному развлечению. Один из них, здоровенный и, по всему видно, деревенский детина, не выдержал, и прыснул в кулак еще до того, как Мирон начал читать. Тот строго глянул на детину, покачал безнадежно головой, и приступил, пропуская самые скучные дьяческие пассажи:
