Артемонов с Хитровым решительно пошли вперед, и вскоре, разумеется, свернули направо. Впереди, впрочем, показался смутный уличный свет, на который они и поспешили. Здесь они увидели уже не увитую ветвями и засыпанную землей, а самую обычную дверь, через которую вышли под своды каменной арки. Перед ними открылся живописный вид на часть Кремля и Москвы, вплоть до пригородов. Сразу под ними, чуть левее, лежал тот самый сад, в котором они были, совсем маленький и плотно огороженный каменным забором – как могли они там плутать так долго, было уму непостижимо. Садик казался красивым и отсюда: тонкие, заснеженные ветви деревьев и полурастаявшие осколки льда на пруду напоминали гравировку по серебру. Прямо перед ними спускалась вниз дорожка, которая вела к Водовзводной башне, возле которой расположились обширные дворцовые портомойни. Сразу за кремлевской стеной виднелось свинцово-серое зеркало Неглинки, точнее говоря, располагавшегося у впадения в Москву Лебяжьего пруда. Он тоже был окружен деревьями, но не заснеженными, а голыми и черными, в основном кустистыми ивами, клубы веток которых спускались прямо в полузамерзшую у берегов воду. Там же, по берегам, стояли бревенчатые хатки лебедей, срубленные как небольшие избы, а сами лебеди, не смущаясь непогодой, прохаживались по берегу или неторопливо плавали в пруду. Водопад у плотины, образованной мостом к Боровицкой башне, издавал непрерывный, но негромкий и приятный шум. Дальше, за Неглинкой, виднелась большая слобода Царева города, избы которой становились все реже и реже по мере удаления от Кремля, и где-то на горизонте упирались в едва видный вал, за которым уже опускалось в мартовский холодный туман тусклое, бело-желтое закатное солнце. Еще дальше на запад виднелись очертания нескольких стоящих рядом исполинских мельниц, построенных, видно, для хвастовства перед соседями каким-то сельским богачом. Но дорожка, шедшая от выхода из винных подвалов вниз к Водовзводной, заканчивалась именно бревенчатыми портомойнями, где кипела в это время работа, наблюдая за которой Артемонов и Хитров начали, наконец, понимать, к чему относились слова виночерпия о безобразиях по женской части. Мытьем царских и великокняжеских порток занималось с полсотни баб и девок, которые при такой грязной работе переставали чего-либо стесняться, и были раздеты ровно настолько, насколько позволяла суровая мартовская погода. Иными словами, по московским меркам, портомои работали почти голыми. Матвей с Архипом довольно хмыкнули, подкрутили усы, и направились прямо к бесстыдницам, по дороге обсуждая и сравнивая их достоинства. Матвею приглянулась высокая и статная, и даже чуть полноватая руководительница работ с длинной светлой косой, которая в основном стояла уперев руки в боки и руководила своими подопечными, но, когда приходилось, и она показывала мастерство стирки. Архип же приметил небольшую молодую крестьянку, которую, по ее скромности и незаметности, и увидеть было сложно, и многословно выражал Матвею свое восхищение ее темно-русыми волнистыми волосами и большими карими глазами. Тому деревенская девка казалась скучной, мелкой и неказистой, но сейчас он довольно кивал, поскольку не хотел никому портить настроение и спорить с товарищем. Они не торопясь спускались по склону, стараясь придать себе насколько возможно бравый вид. В это же время солнце вышло из-за туч и осветило все вокруг так, что даже блеклый снег заиграл каким-то красками и как будто подтаял, и можно было на миг подумать, что уже началась весна. Портомои, между тем, совершенно не замечали друзей, хотя и не могли уже не видеть их приближения. Даже обычная стыдливость почему-то не заставляла их скрыться с глаз незнакомых мужчин. Все это было странно, но Артемонов с Хитровым, не теряя задора, подходили все ближе.
– Бог в помощь, сударыни!
Можно было подумать, что вино из странного кремлевского подвала обладало свойством делать людей невидимыми – так мало внимания обратили женщины и на появление Архипа с Матвеем, и на их слова. Ни одна из них не изменила позы, ни одна не подняла взгляда, ни одна не сказала ни слова. Положение было весьма глупым, и Артемонов с Хитровым уже начали краснеть и переглядываться, когда вдруг ближайшая к ним скуластая и косоглазая девка вдруг поднялась с места с огромной корзиной мокрого белья в руках, подошла к ним, и без лишних разговоров сунула корзину в руки Архипу. На его вопросительный взгляд она отвечала:
– Новенькой что ль? На Конюшенной неси, там скажут.
После этого она, прихрамывая, отошла к мосткам и увлеченно погрузилась в стирку, а все прочие портомои также продолжали свою усердную работу. Друзьям ничего не оставалось, как поплестись с корзинкой вверх по крутому склону где виднелось длинное здание, снизу каменное, а сверху – деревянное, в котором, судя по запаху и раздававшемуся оттуда беспрерывному ржанию, можно было угадать одну из главных царских сокровищниц – знаменитый Конюшенный дворец.
– Надо было бы с лаской к ним, спросить о чем-нибудь: как, мол, вам, девоньки, работается. А мы…
