Сергей взял одного из котят, влажного, теплого, растопырившего лапы; пустил его себе на грудь; существо это беспомощно зашевелилось, дрожа слепой мордочкой, оскальзываясь лапами, заползло к горлу, тоненько пища, тыкалось дрожаще-нежно мокрым носом в шею, подбородок Сергея.
Он погладил его по шершаво-слипшейся спине.
– Дурак ты, дурак.
В слоистых потемках однотонно щелкали костяшки отцовских счетов в соседней комнате.
Сергей, лаская, гладил котенка, и было ему неспокойно, грустно, как не было с тех пор, как он вернулся. Лежа на спине, он вспоминал встречу с капитаном Уваровым в "Астории", Нину, вечер у Мукомоловых - и чувствовал, что был растерян и не хватало ему ясности и простоты; не было того, что представлялось месяц назад в гремящем прокуренном вагоне, мчавшемся домой, чего ожидал и хотел он.
– Ну что пищишь, дурак ты, дурак? - шепотом сказал Сергей и положил в коробку растопырившего лапы котенка.
Вечерняя тишина стояла в квартире. Розовое пятно - отсвет печи - суживалось и расширялось на стене, еле слышно щелкали в тишине счеты, шуршала бумага, и будто сквозь теплую толщину слабо пробивалась едва уловимая музыка - то ли радио, то ли заводил кто-то патефон. Константин?.. Он дома?
"Жить как Константин? - спрашивал себя Сергей. - А что потом? А дальше как? А завтра, а через, год? Да что задавать вопросы? Видно будет… Все будет видно… Главное, я дома… Но почему именно мне повезло, Константину, двум из школы - случайность?"
Звонок в прихожей. Три раза. Движение в глубине квартиры, шаги в коридоре, туго бухнула замерзшая дверь, голоса. Опять бухнула дверь, зазвенев пружиной. Тишина. Щелкнул выключатель, вкрадчиво постучали - и голос:
– Сергей Николаевич!
– Войдите! - Сергей скинул ноги с дивана.
Желтая полоса света из коридора легла на пол комнаты. В дверь протиснулась освещенная сзади фигура Быкова, голос сытый, как после обеда, он еще жевал что-то.
– Темнотища-то, ба-атюшки! Вам письмо или повесточка, шут разберет. Что же свет не зажигаете? Экономите?
– Давайте сюда, - сказал Сергей грубовато и при свете из коридора прочитал - это была повестка из милиции, уведомляющая его явиться завтра в одиннадцать часов утра к майору Стрешнекову. - Вы мне что-то хотите сказать? - спросил он Быкова, заглядывающего умиленно-ласково в коробку с котятами.
– К счастью, говорят, котята-то. Одного бы у вас взял, - сказал Быков. - Люблю малышей, даже детеныши безобразного бегемота - прелесть симпатичны. Видели? Я в Лейпцигском зоопарке видел.
– Слушайте, милый Петр Иванович, это вы, кажется, грозитесь тут пересажать всю квартиру? - Сергей посмотрел на него с неприязнью. - Вы? Интересно, как вы это сможете сделать?
Быков возмущенно выпрямил свое короткое, плотное тело.
– Глупости, какие глупости люди собирают! Я понимаю, я погорячился, ваш отец погорячился, но зачем глупости собирать? Вы меня еще не знаете, Сергей Николаевич, что ж, вы до войны вот как этот котенок были. Поживем - притремся, делить нам нечего. Нечего нам делить, да. В одной квартире.
– Будьте любезны… - сказал Сергей сдержанно. - Будьте любезны, прикройте дверь с другой стороны.
– Кто там у тебя? - послышался голос отца из соседней комнаты.
– Напрасно вы, напрасно. Покойной ночи, Сергей Николаевич, - заспешил, с озабоченностью наклоняя голову, Быков, затем деликатно закрыл дверь; заглохли шаги в коридоре.
Сергей при свете печи вторично прочитал веющую морозной улицей повестку.
В другой комнате загремел отодвигаемый стул, зашмыгали тапочки.
– С кем ты разговаривал? - спросил отец на пороге, устало снимая очки. - Кто заходил? Можно с тобой посидеть? Мы с тобой почти не видимся, сын.
– Заходил Быков. Передал повестку.
– Какую повестку? Опять в военкомат?
– Нет. Меня вызывают в милицию. Тебя это пугает?
– Но зачем в милицию?
– Вчера я ударил одну сволочь.
– Был пьян?
– Нет.
– Бить по физиономии - не так уж действенно, сын.
– Ты так думаешь? - усмехнулся Сергей.
Отец протер очки, спрятал их в карман пижамы, движения были спокойно-заученными, а глаза близоруко и утомленно приглядывались к полутемноте в комнате, озаренной гудящими вихрями огня в голландке. И все это раздражало Сергея своей добротой, домашностью, какой-то слабостью даже, которую он не хотел видеть в отце; и, не в силах подавить возникшее раздражение, Сергей заговорил неожиданно для себя:
– Вот ты, старый коммунист, даже старый чекист, скажи: почему ты терпишь Быкова? Не думал ли ты, что мы даем всяким хмырям взятки, именно взятки, чтобы они не беспокоили нас, - улыбаемся им, молчим, здороваемся, хотя знаем все? Так, что ли?
– Почему ты о Быкове?
– Ты знаешь, что он орет на кухне? Он что, пугает вас всех - и вы лапки кверху?
