– Его не подведешь под статью Уголовного кодекса, Сергей. Он никого не убил, - ответил, опираясь на колени локтями, отец. - К сожалению, бывают вещи труднодоказуемые, сын. В августе сорок первого года я выводил полк из окружения, и мой растяпа политрук потерял сейф с партийными документами. Политрук погиб, а я едва не поплатился партбилетом. И хожу с выговором до сих пор. И ничего не сделаешь. Вот так, сын, не было четких доказательств. Не было. И ответил я как комиссар полка. А пятно трудно смыть.
– Что же тогда делать? - спросил Сергей вызывающе. - Терпеть, молчать? Так? Не-ет! Лучше ходить с выговорами! Может быть, ты вину политрука тоже по доброте душевной взял на себя? Ты что - добр ко всем?
– Во-первых, Сережа, на мертвых свалить легко. Во-вторых, я не советую тебе связываться необдуманно, - Николай Григорьевич неуверенно коснулся ладонью колена Сергея. - Только терпение и факты. Мерзавцев надо уничтожать фактами, доказательствами, а не эмоциями. Эмоции не докажут состава преступления. У тебя есть какие-нибудь доказательства против того, кого ты ударил?
– Доказательства для военного трибунала.
– А свидетели есть у тебя, сын?
– Только один свидетель - это я…
– Тогда этот человек может обвинить тебя в клевете. И легко привлечь тебя к суду за физическое оскорбление, за хулиганство. Здесь закон оборачивается против тебя.
Сергей встал, раздраженный.
– Ты, кажется, трусишь? Или чересчур осторожничаешь?
Отец тоже встал, сожалеюще-печально взглянул в лицо Сергея, сказал вполголоса:
– После смерти матери мне уже ничего не страшно. Страшно только за тебя. И то после того, как ты вернулся и живешь непонятной мне жизнью.
И пошел в свою комнату, шлепая стоптанными тапочками, горбясь, перед дверью задержался, смутно видимый в темноте, договорил:
– Вот уже месяц ты никак не называешь меня. Слово "папа" ты перерос, я понимаю. Называй меня "отец". Так легче будет и тебе и мне.
"Зачем я говорил так с ним? Он не заслужил этого! - несколько позже думал Сергей, шагая по улице, вдыхая щекочущие горло иголочки морозного воздуха. - Я не имел права так говорить. Я раздражен все время… Почему я раздражен против него?"
На углу он зашел в автоматную будочку, насквозь промерзшую, до скрипа накаленную стужей. Снял скользкую от инея трубку; подышав на пальцы, набрал номер Нины. Долго не подходили, и неопределенно длинные гудки в пространстве вызывали у него тревогу.
Когда щелкнуло в трубке и женский прокуренный голос пропел "алю-у", он попросил:
– Мне Нину Александровну.
– Нету ее, голубчик, нету. - Голос этот нехорошо фыркнул. - Ушла Нина Александровна.
Сергей резко повесил трубку. Некоторое время стоял в нерешительности - в раздумье глядел, как пар дыхания ползет по обледенелой стене, испещренной номерами телефонов, по инею на стекле, на котором кто-то гривенником вычертил рожицу с выпяченными губами, с комично длинным носом.
Стиснув зубы, он набрал номер Константина, сразу же отозвался приятно-веселый голос: "На проводе", - потом громкое чавканье; тоненькой струйкой влился фокстрот, как из другого мира.
– Пошел… со своим проводом, - проговорил Сергей. - Что у тебя там - патефон, компания?
– Прошу государственную тайну не разглашать! - Константин преспокойно жевал. - Никакой компании, за исключением патефона и бутербродов на столе. Ты что звонишь, а не зашел? Подняться на второй этаж - дороже плюнуть.
– Ты мне нужен. Приходи к метро "Павелецкая".
– Что стряслось? Деньги? Женщина? - Константин перестал жевать. - Мгновенно надеваю штаны. Нет таких крепостей, которые…
Возле метро в морозном пару, вылетающем из дверей, - беспрестанное движение толпы. Подземные скоростные поезда приносили людей из теплых недр туннелей; толпа, спеша, растекалась от метро, металлический скрип снега раздавался в студеном воздухе; поднятые воротники, голоса, огоньки зажигаемых спичек, простуженно-бодрые выкрики продавцов папирос около входа - развязных парней в телогрейках:
– "Казбек", "Казбек", покупай с разбегу! Запасайся к Новому году! - И бормотание озябшими губами: - Штучный "Беломор", штучный "Беломор"!
Сергей всматривался в растекающуюся от дверей толпу, искал на лицах мужчин, даже в походке женщин каких-то особых примет взаимного понимания. Он заметил в толпе немолодого мужчину, несущего елку, завернутую в мешковину, и рядом с ним женщину, молодую, живо говорившую ему что-то, и тогда вспомнил о близком Новом годе, но без праздничного ожидания, а с холодком неопределенного беспокойства.
– Категорический привет! Ты давно?
Подошел Константин в роскошной пыжиковой шапке, в кожанке на меху, красный шерстяной шарф по-модному подпирал подбородок. Сказал, протягивая руку, нагретую меховой перчаткой:
– Э-э, мордализация нахмуренная, решаешь мировые проблемы? Плюнь, не решишь. Пойдем куда-нибудь пиво пить.
– Подышим свежим воздухом, - хмуро сказал Сергей.
Когда отошли на сотню шагов от метро, уже не дуло банным воздухом из дверей вестибюля, острые лезвия мороза резали по лицу, иней оседал на воротнике.
