– Трояк будет стоить, товарищ капитан. Загадывайте карту! - обрадованно воскликнул парень. - Враз узнаю невесту!
– Загадал.
Сергей знал нехитрый госпитальный фокус, но не подал виду, когда проворный парень этот стремительно выщелкнул из колоды карту на брезент; от движения под распахнутой телогрейкой зазвенели медали на засаленных колодках.
– Дама! - сказал парень. - Червонная. Ваша невеста.
– Дама-то дама. Да не моя невеста. Давай следующий фокус.
– На десятой карте угадываю срок жизни.
– Угадывай.
Парень выложил карту с неуверенным азартом.
– Три года!
– Ба-атюшки светы, такой молодой! - ахнул в толпе голос. - Грехи наши, господи!..
Сергей невольно оглянулся, увидел в черном пуховом платке сморщенное старушечье личико, жалостливо мигающие веки, ему стало смешно.
– Не беспокойтесь, бабушка. Я вернулся с надеждой жить сто лет. Сто лет и три года.
– Сдается мне, товарищ капитан… - неожиданно проговорил парень и наморщил лоб. - Мы с вами нигде не встречались? Голос и лицо вроде знакомы… А?
– Слушай, и мне кажется, я тоже тебя где-то… - вполголоса ответил Сергей, вглядываясь в дернувшееся лицо парня. - Ты был на переправе в Залещиках? На Днестре? Был?
Бросив колоду карт, тот медленно привстал, не отводя от глаз Сергея растерянного взгляда. По толпе прошелестел шумок удивления; кто-то прерывисто-длинно вздохнул, старушка в пуховом платке набожно зашевелила губами, мелко перекрестилась; засуетившись, локтем пощупала, прижала к боку свою кошелку, попятилась - и тотчас стали расходиться люди, улыбаясь с сомнением, - все могло быть здесь разыграно: рынок не вызывал доверия.
– Не был я на Днестре, - выговорил парень. - Может, на Одере, на Первом Белорусском. В разведке. Я в полковой разведке…
– Мы шли через Карпаты, в Чехословакию, - ответил Сергей, еще минуту назад веря, что они где-то встречались.
– Обознались! - засмеялся парень и разочарованно повторил: - Обознались, значит! Эх, елки-палки!..
Сергей смотрел на его узкий, решительный, с горбинкой нос, на его медали под распахнутой телогрейкой - был он похож на тот заметный на войне тип людей, о которых говорят: этот не пропадет.
– Сколько зарабатываешь тут в день?
– Полсотни. - Парень запахнул телогрейку. - Инвалид второй группы. Пенсия - с воробьиный нос. Чихнуть дороже!
– У меня только тридцатка. Возьми, - проговорил Сергей. - На кой тебе этот цирк! Придумать что-то нужно.
– Ежели бы эту тридцатку на год! - едко хохотнул парень. - С тебя, капитан, денег не возьму. С тыловиков беру.
– Сергей, давай сюда!
От забора к палаткам быстро шел Константин, с веселым видом призывно помахивая снятыми перчатками.
– Ну как? - спросил Сергей.
– Все в порядке. Можешь швырять чепчик в воздух, Не полторы, а две косых дали за твои часики. - Константин перчатками похлопал по боковым карманам. - Здесь твои - две, здесь мои - пять. Вернули долг.
– Кто вернул? - Сергей взглянул на забор, где стояли люди возле чемоданчиков. - Те двое, в телогрейках?
– Долго объяснять. Не все ли равно? Пошли, выберу костюм. Только прошу - в торговлю не лезь. Все испортишь. Кстати, тебе пойдет строгий цвет. Ну, темно-серый. Верно?
– Этого я не знаю.
В комнате Константина было жарко натоплено.
Сергею нравилась хаотичная теснота этой комнаты с ее холостяцкой безалаберностью, старой мебелью; громоздкий книжный шкаф, потертый диван, на котором валялись кипы английских и американских военных журналов, голливудских выпусков с фотографиями улыбающихся кинозвезд, и везде были беспорядочно разбросаны книги на креслах, висели галстуки на спинках стульев; раскрытый патефон стоял на тумбочке - веяло от всего чем-то полузабытым, мирным, довоенным.
Сергей лежал на диване, распустив узел нового галстука, рассеянно листал затрепанный иллюстрированный" журнал сорок второго года. Константин брился перед зеркалом в белейшей, свежей майке, задирая намыленный подбородок, говорил, указывая глазами на книги:
– Все это покупал на Центральном рынке, когда вернулся. Два месяца лежал на этом диване и читал, как с цепи сорвался. Хотелось копнуть жизнь по книгам. Запутался к дьяволу - и пошел в шоферы. То, что говорили нам в школе о жизни, - примитивная ерунда. Помнишь, только думали о подвигах на пулеметной тачанке. "Если завтра война…" Красиво несешься на тачанке в чапаевской папахе и полосуешь из пулемета. "Полетит самолет, застрочит пулемет, и помчатся лихие тачанки…"
Константин усмехнулся, сделал жест бритвой, будто рассеивая пулеметные очереди.
– Какими романтичными сопляками мы были! - снова заговорил он, разбалтывая кисточкой пушистую, лезущую из стаканчика пену. - Сейчас мне ясно почему. Вспомни: везде побеждали - челюскинцы, рекорды летчиков, Стаханов. В этом-то и дело. О, все легко, все доступно! И наше школьное поколение жило, как на зеленой лужайке стадионов. Нас приучали к легкой победе. Но зачем? А, бродяга! - Константин наклонился к зеркалу, пощупал щеку. - Режется, кочерга несчастная! Выпускают лезвия как для лошадей. А войну выиграли, леший бы драл, большой кровью. Не дай бог нам этих зеленых лужаек!
