– Ну, что делать будем? Я задам тебе много вопросов и, очевидно, не получу ответов, – Леви сидит так близко, что мы почти соприкасаемся плечами. – Может, лучше я просто скажу тебе, что думаю, – вслух размышляет он.
– Ты не умеешь плавать, – глядя на меня, еще раз сообщает он очевидное.
Нет, не умею. Я качаю головой.
– У озера ты что-то сжигала.
Да, сжигала. Я киваю – и это стоит мне бо́льших усилий, чем Леви мог бы предположить.
– Это было важно для тебя.
Сделав глубокий вдох, пытаюсь выдержать его взгляд, но вынуждена закрыть глаза. Я киваю. Да, это означало для меня целый мир.
Снова открываю глаза, ожидая следующего вопроса, который Леви превращает в сообщение.
– Я чуть не обделался от страха.
Он поражает меня. Рот у меня открывается, словно хочет дать место словам, которых нет.
– Я испугался, – он тяжело сглатывает. – И все еще боюсь. За тебя, Ханна.
За меня. Не меня.
ИНОГДА СОБЫТИЯ
НЕВОЗМОЖНО ПРЕДУГАДАТЬ
Когда я добрался до нее, когда она вырвалась и ушла под воду… Давно уже я не испытывал такого ужаса. Я был разъярен! Потому что она ради чего-то полезла в озеро, хотя не умеет плавать.
Если бы знать, ради чего! Это выглядело как обычная бумага.
В глазах у нее печаль. Рассказала бы она мне, если бы могла?
– Это бумага? Ты жгла бумагу?
Она поджимает губы, секунду раздумывает, затем на ее лице появляется виноватое выражение, и она опускает взгляд, теребя шнурок спортивных брюк, которые ей слишком велики.
Ханна такая противоречивая!
– У тебя волосы всегда были сине-черными?
Я сдерживаю желание протянуть к ней руку, чтобы накрутить на палец прядь ее волос.
Проходит несколько минут, за это время из палатки к нам выходит Мо. Кто знает, что еще делал этот шельмец. Спал, ел, спал. Он укладывается рядом с нами и принимается вылизывать шерсть.
Краем глаза вижу, как Ханна мотает головой. Нет. Нет, они не всегда были такими.
У меня голова идет кругом, это похоже на начало без конца. После каждого ответа возникают десять новых вопросов. Как быть?
Отвернувшись от Ханны к костру, опускаю руки на колени.
– Пиа показала мне, как проще. Если ни на кого не смотреть и никого не видеть, то выговориться легче. Так и есть. По крайней мере, для меня.
Я смотрю на огонь, стараясь не замечать Ханны.
– Моя семья всегда была сложной. Мама не сумела наладить свою жизнь и наши тоже. У нас с Томом разные отцы, схожесть лишь в том, что мы оба не знаем, кто они. У мамы была проблема с наркотиками, – я неодобрительно соплю. – Кто знает, может, есть и сейчас. Она притащила эту дрянь в дом, а Том нашел. В какой-то момент подсел и он. Я был слишком мал и слишком глуп, не понимал, что происходит. Только видел их постоянные ссоры, видел хаос в нашей квартире, я был мальчишкой, который никого не мог позвать в гости.
Всплывают воспоминания, но я не обращаю на них внимания.
– Постоянно приходили и уходили какие-то чужие дядьки, вероятно, сутенеры или дилеры. Я до сих пор этого не знаю. Иногда они приходили и по другому поводу. Они не особо… скромничали, – не могу сдержать горькой улыбки, качаю головой, думая об этом.
– Однажды Тома застукали, и к делу подключилось управление по делам несовершеннолетних. Мне было двенадцать. Меня отдали в детский дом, мать под суд, Тома, насколько мне известно, на несколько лет отправили в колонию для несовершеннолетних. Я не много чего уловил тогда, был слишком… в невменяемом состоянии, и – управление связалось со «Святой Анной». С тринадцати лет я живу там. И никогда больше ничего не слышал о них обоих.
Я не заметил, как Ханна подсела ближе, поэтому вздрагиваю, когда ее рука ложится на мою. Обернувшись, я успеваю увидеть, что по щеке у нее ползет слеза, которую она решительно стирает. Она легонько пожимает мне руку, встает, и по колыханию спортивных брюк видно, что у нее дрожат ноги.
Я не понимаю, что она собирается сделать.
Глаза у нее остекленели, она смотрит на меня умоляюще, но о чем она просит?
Медленно наклонившись, стягивает сперва левый носок, а затем правый. Затем следует левая штанина, она закатывает ее все выше и выше, пока свет от костра не падает на ногу. Она подворачивает брюки до колена.
У меня перехватывает дыхание. Я не верю своим глазам или не понимаю того, что вижу.
Ханна продолжает, закатывает брюки и с другой стороны, и я, не сдержавшись, тяжело вздыхаю и тихо чертыхаюсь от потрясения.
