Согласимся: возможны и тот и другой варианты, возможны и иные. Все дело, видимо, в том, что повести и романы Юрия Бондарева так внутренне связаны между собой, так пронизаны общею идеей нравственного выбора, что почти в любом соединении, в любой расстановке они корреспондируют друг с другом как части какой-то одной, главной книги.
У Бондарева, кстати, есть свои определения Главной книги, одно из них говорит, что это необычный взлет души и вместе исповедь писателя и его поколения. Это книга самой большой помощи людям, это безоглядная искренность перед миром: смотрите, я раскрыт перед людьми, я воюю и борюсь за добро, я хочу вам помочь…
Не знаю, считает ли так сам Юрий Бондарев, но мне представляется, что все его повести и романы — это части Главной книги, которую он пишет всю жизнь, книги Поколения, которого сейчас уже почти нет, — Поколения павших — защитников Отечества, рожденных в начале 20-х годов. Об этом поколении сказал поэт Федор Сухов: «Нас все меньше и меньше, нас почти никого не осталось…»
За отметкой «почти» — Юрий Бондарев, год рождения 1924-й, фронтовик, защитник Сталинграда, писатель, поставивший своей целью «как можно полнее и подробнее… рассказать о своем поколении», убежденный в том, что в душевном опыте, в сознании, в характере этого поколения запечатлелись все основные идейные, нравственные и психологические драмы глобального катаклизма, каким явилась вторая мировая война.
Не случайно поэтому первый большой успех писателю принесла повесть «Батальоны просят огня» (1957). Это было смелое, неожиданное для военной прозы произведение, в нем, на фоне смертоубийственной сшибки двух миров, с полной серьезностью, с душевным волнением Бондарев заговорил о человечности и справедливости. Здесь же, впервые, он вывел на авансцену великой битвы ее главных действующих лиц — своих сверстников, своих любимых артиллеристов — капитана Ермакова и старшего лейтенанта Кондратьева. С этой повести вступил в силу важнейший творческий принцип Бондарева: «Написанное должно стать не только твоей правдой, но правдой всех». С этой повести начинается Главная книга писателя, книга Поколения павших. С этой повестью Юрий Бондарев вступает в тень великих предшественников как законный наследник и продолжатель традиций русской классической литературы. Вступает в тень, чтобы светом своего опыта и таланта размыть ее очертания, встать рядом.
Офицеры Юрия Бондарева не однажды возвращают нас мыслью к Андрею Болконскому, Пете Ростову, капитану Тушину, есть в их характерах, в их нравственном кодексе черты общности. В следующей повести — «Последние залпы» — писатель еще ближе подошел к Толстому, вглядываясь во внутренние мотивы поведения, поступка персонажа, подступая к нравственно-философской сущности жизни или, более конкретно, к нравственно-философской сущности войны и отношения людей друг к другу на войне, осмысливая ценность человеческой жизни, изменчивость категорий добра и зла в условиях войны.
Есть ли, может ли быть на войне
Можно ли представить себе более драматическую внутреннюю коллизию!
Раз задавшись этими вопросами, воспарив над раскаленной лавой жизни, Бондарев уже и не помышляет о том, чтобы изменить творческое поведение, успокоить взыскующую к истине душу.
Не приходит это успокоение и в «Тишине», первом и при том «мирном» романе Бондарева. Если предприимчивый, ловкий Константин Корабельников довольно быстро приспосабливается к обстоятельствам послевоенного быта с его продовольственными карточками, лимитами, коммерческими магазинами, Тишинским рынком— этим горьким порождением войны с ее нехватками, дороговизной, бедностью, — то Сергей Вохминцев, бывший капитан-артиллерист, человек более тонкой душевной организации, еще не может обрести уверенности в себе, душевного покоя.
Оказавшись дома, в послевоенной Москве 1945-го года, в милом родном Замоскворечье, он наслаждается тишиной и скромным комфортом мирной жизни, возможностью принять душ, закурить, валяясь утром в постели, смотреть на крошечных котят, на то, как сестра растапливает печку и как уютно потрескивают в ней дрова… Бондарев с такими живописными подробностями, с такой свежестью восприятия все это показывает, как может, наверное, показать тот, кто сам ощутил этот резкий переход от грохота и гула войны, от ее походного быта, ночных тревог, от гибели боевых друзей, от крови и пожарищ к тишине морозного замоскворецкого утра, солнечным бликам на стене комнаты, к теплу и чистой постели.
Но жизнь казалась Сергею неопровержимо прекрасной лишь в моменты тех, долгое время не испытанных им маленьких наслаждений, которые целиком и прочно связывались с мирной жизнью, с детством и навсегда милым Замоскворечьем. Одни они не могли поселить покоя в душе.
