В романе «Тишина» войну добра и зла олицетворяют прежде всего (я не беру в рассуждение второстепенные, побочные сюжеты) Сергей Вохминцев и Уваров. Их развела еще война, развела не по линии фронта, а по различному пониманию долга и, стало быть, по уровню нравственности. В мирной ситуации, в, казалось бы, самой располагающей к взаимному общению и сближению студенческой среде столкнулись два мировоззрения. И поначалу ведь, после бурной первой стычки, Вохминцев и Уваров действительно уживаются в одном студенческом коллективе, происходит такое незаметное, притупляющее нравственные принципы примирение добра и зла, которое — в конце концов — неизбежно должно окончиться торжеством зла, хотя бы и временным, хотя бы и неполным.
Сергей мучительно размышляет об этом своем примирении: «Он искал в себе прежней острой ненависти к Уварову — и не находил. Он не мог определить, понять точно, почему так произошло, почему это недавнее, жгучее незаметно перегорело в нем, как будто тогда, встретив Уварова впервые после фронта, он вылил и исчерпал всю ненависть, и постепенно ее острота притупилась, чудилось, против его желания. Но, может быть, это и произошло потому, что никто не хотел верить, не хотел возвращаться назад, к прошлому, которое было так близко, — ни Константин, ни майор милиции, ни те люди в ресторане, ни все те, кто смеялся, разговаривал теперь в этой комнате с Уваровым; они не поверили бы в то, что произошло в Карпатах. Он спрашивал себя: что же изменилось— время или наша победа отдаляла войну? Или было желание плюнуть на все, что не давало покоя ему, мешало жить? Он еще сопротивлялся, не соглашался с этим, но замечал, как люди уже неохотно оглядывались назад, пытаясь жить только в настоящем, как вот и сейчас здесь…»
В компании молодых людей, собравшихся встретить Новый год, он особенно остро почувствовал это общее желание отрешиться от недавнего прошлого, не вспоминать об ужасах войны. В таких ситуациях нередко даже и те люди, кого прямо задело военное лихо, кто потерял на войне близких, невольно впадали в эйфорию празднества, торжества жизни. Сергею же не давало покоя остро развитое в нем чувство справедливости, тем более, что ведь тут же, рядом был человек, который постоянно напоминал ему своим присутствием о жертвах своего предательства, и он еще раз, уже на встрече Нового года, вступает в открытый конфликт с Уваровым, отказав ему в праве произносить тост — «говорить от имени солдат!».
И в самом деле — другие не знали, а он-то знал, что это право не заслужено Уваровым, что это кощунственно — присваивать себе святое право представлять на празднестве солдат, ибо в земле лежат истинные солдаты, которых он предал, а теперь приравнивает себя к ним, к их подвигу, который оплатили они жизнью. И притом как умеет держаться! Как подает себя! Попробуй, заподозри такого в предательстве, не зная доподлинно обстоятельств дела! И на этот раз Уваров вел себя умно и безупречно, даже по отношению к Вохминцеву сохранил полное внешнее дружелюбие, тем самым внушая окружающим веру в эту безупречность.
Но Уваров, внешне примирившийся с Вохминцевым, затаивший зло под маской дружелюбия, дожидался часа, когда можно нанести удар, когда можно взять реванш за позор своего унижения, он понимал, что новогодний праздник — это еще не тот случай. А случая пришлось ждать довольно долго, но зато, по мнению Уварова, он оказался беспроигрышным. По подлому доносу был арестован отец Вохминцева. Об этом стало известно в институте, а Сергей пришел туда просить об освобождении от летней практики, сославшись на болезнь сестры Аси, скрыв при этом, что отец арестован. Вот тут-то в присутствии прямолинейного Свиридова, секретаря парткома, и декана Морозова и повел на него атаку Уваров. И Вохминцев понял: «это была тихая, беспощадная атака на уничтожение», расчет был сделан безукоризненно, время и обстоятельства выбраны оптимальные.
Вот тут-то в палитре художника снова появляются батальные краски, тут-то мы снова видим — в психологическом аспекте, — как война настигает ее участников. «Было четыре года затишья, звучали случайные редкие выстрелы, устойчивая оборона, белый флаг висел над окопами — расчетливый Уваров выждал удобные обстоятельства, и силы, которым Сергей теперь не мог сопротивляться, окружали его, охватывали тисками, как бывало во сне, когда один, без оружия попадаешь в плен, — немцы тенями касок вырастают на бруствере, врываются в блиндаж, связывают, и нет возможности даже шевельнуться…»
Еще перед этой «атакой», как бы предвидя ее, Вохминцев дрогнул, ответил на особой значимости рукопожатие и улыбку Уварова унизительной улыбкой и непроизвольным фальшивым рукопожатием, вскоре же показавшимся ему самому взяткой за лживый мир между ними… Бывают ситуации, как бы нарочно созданные для торжества подлости. В такую ситуацию — в его нравственном конфликте с Уваровым — попал Вохминцев, и в первой атаке Уварова потерпел полное психологическое поражение.
