Не дойдя до моря, Псалтерион повернул на север и вихрем помчался вдоль небольшой горной речушки. Затем переправился по стремнине и начал подъем. Довольно продолжительное время он уже находился в Рее, так как сектора Геи четких границ не имели. Поездка началась в центре сумеречной зоны между Гиперионом и Реей — этой туманной области между дневным светом первого и вечной ночью второй. Теперь Псалтерион все углублялся и углублялся в ночь. Где-то на средних склонах гор Астерия он окончательно окунулся во мрак. Впрочем, рейская ночь особых проблем не доставляла: во-первых, титаниды прекрасно видели в темноте, а во-вторых, здесь, пока еще невдалеке от границы, по-прежнему хватало света, отраженного равнинами Гипериона.
Псалтерион одолевал горный склон по узкой, но вполне различимой тропе. Он преодолел два перевала и оказался в глубоких долинах по другую сторону гор. Отвесные и скалистые Рейские горы имели склоны в среднем градусов по семьдесят. Высокие деревья здесь уже не росли, но землю покрывали лишайники настолько плотные и гладкие, что она напоминала старый бильярдный стол. Тут и там попадались широколистные кустарники. Корни этих растений уходили в скалу и могли достигать полукилометра, прежде чем доставали до тела Геи — основы этих гор.
Вскоре Псалтерион увидел вздымающийся между двух пиков маяк Фонотеки. Повернув, он оказался перед пейзажем, уникальным даже для Геи, которая сделала своим хобби создание всевозможных странностей и причуд.
Между двух пиков — очерченных не менее резко, чем Маттергорн, — протянулась узенькая полоса земли. Поверхность ее была плоская, а по обе стороны располагались бездонные пропасти. Плато называлось Мачу-Пикчу — в честь схожего места в Андах, где инки построили каменный город прямо в облаках. Единственный лучик солнечного света необъяснимо блуждал здесь, вырвавшись из потока, падавшего на отдаленную крышу Гипериона. Под острым углом он пронзал ночь, окрашивая плато маслянистым золотом. Выходило так, будто в иссиня-черных облаках солнце искало и находило себе отверстие размером с игольное ушко.
На Мачу-Пикчу располагалось всего одно-единственное строение. Фонотека представляла собой двухэтажный деревянный дом, побеленный известью и крытый зеленой дранкой. С места, где остановился Псалтерион, домик казался игрушечным.
— Шеф, мы прибыли, — пропела титанида. Габи села, протирая глаза, затем повернулась и воззрилась на долину Сирокко.
— «Взгляни на труды мои, о Всемогущий, и воспечалься», — пробормотала она. — Соль в том, что у этой девки неладно с головой. Надо бы ей проветриться. И кто-то должен ей это сказать.
— Ты уже говорила, — заметил Псалтерион. — Когда мы в прошлый раз здесь были.
— Да. Говорила. Что я говорила? — Габи вздрогнула. Воспоминания по-прежнему угнетали. — Ты давай двигай. Нечего зря болтать.
Псалтерион взобрался по тропе к узкому перешейку, что вел к Мачу-Пикчу. Там, над бездонной пропастью, простирался подвесной мост, сооруженный из дерева и веревок. Мост этот можно было срубить несколькими взмахами топора, лишая кого бы то ни было возможности добираться в твердыню Сирокко кроме как по воздуху.
По ту сторону моста сидел молодой человек в альпинистских ботинках и униформе цвета хаки. Исходя из мрачного выражения его лица, Габи заключила, что перед ней — очередной из бесконечной процессии кавалеров, что из года в год пускались во все тяжкие с единственной надеждой — покорить загадочную и одинокую Фею Титана. Впрочем, когда они прибывали, то неожиданно для себя обнаруживали, что не особенно загадочная Фея не так уж и одинока — у нее всегда было три-четыре любовника. А самое досадное — что ее совсем нетрудно покорить. Если молодого человека мало волновало присутствие публики, то лечь с Феей в постель было раз плюнуть. А вот просто так взять и уйти было куда сложнее. Сирокко имела обыкновение опустошать души мужчин, а если души эти оказывались слишком мелкими, она в них вообще больше не нуждалась. Такое продолжалось уже семьдесят лет. Одно это придавало ей очарование. Однако семьдесят лет сексуальной практики сделали Фею сверхъестественно искушенной — намного более опытной, чем все молодые люди вместе взятые. Они мгновенно в нее влюблялись, а когда из-за этого неизбежно становились несносны, она просто давала им коленом под зад. Габи называла таких Потерянными Парнишками.
Преодолевая мост, Габи подозрительно присматривалась к очередному Потерянному Парнишке. Известно было, что эта публика склонна с горя бросаться в пропасть. Она решила, что и этот попытается, когда в ответ на ее выразительный жест в сторону тропы, ведущей к Титанополю и осколкам прежней жизни, парнишка лишь горько усмехнулся.
