Сирокко увидела, как ее корабль приближается к Сатурну. Последовало открытие Геи, тысячетрехсоткилометрового колеса на орбите. Ее корабль был уничтожен, а вся команда появилась из-под земли внутри обода после сеанса причудливых снов. Они прокатились на дирижабле, построили лодку и поплыли по реке Офион, где встретились с титанидами. Сирокко таинственным образом получила способность петь по-титанидски, а их группа оказалась втянутой в войну с ангелами.
Трахались персонажи куда чаще, чем могла припомнить Сирокко. Было несколько весьма откровенных любовных сцен между Сирокко и Габи Плоджит, еще больше — между Сирокко и Джином Спрингфилдом. Последние были чистой воды фальшивкой, да и первые шли не в том порядке.
Все были вооружены до зубов. Экипаж «Мастера Кольца» таскал с собой больше оружия, чем целая армия наемников. Все мужчины щеголяли выпуклыми мышцами круче, чем у Конела Рея, а у всех женщин были арбузные груди, которые то и дело выскакивали из скудных, обтягивающих курточек черной кожи. По дороге им попадались такие монстры, о каких Сирокко и слыхом не слыхивала, и доблестные земляне оставляли позади себя реки крови и кучи костей.
Дальше стало еще занятнее.
Сирокко увидела, как она сама, Габи и Джин взбираются по одному из массивных тросов, что вели в ступицу Геи, в шестистах километрах над дном обода. Затем они трое встали лагерем, и вот тут начался жуткий бред. Получился вроде как любовный треугольник, где центральным звеном была Сирокко. Они с Габи плели заговор у костра, обмениваясь клятвами в вечной любви и фразочками наподобие: «Ах, Боже мой, Габи, как же я обожаю, когда твои руки ласкают мою горячую, влажную норку!»
На следующее утро — хотя, как помнила Сирокко, подъем занял куда больше времени, — во время их аудиенции у великой богини Геи, Джину был предложен пост Мага. Стоило несчастному скромно склонить голову в знак согласия, как коварная Сирокко схватила его сзади за волосы и распорола ему горло от уха до уха. Кровь залила всю страницу, а Сирокко презрительным пинком запулила отрезанную голову к черту на кулички. Гея — которая оказалась еще большей гадиной, чем помнилось Сирокко, — сделала ее Феей, а Габи — подлой приспешницей.
Было там и еще много чего. Сирокко со вздохом закрыла книжку.
— А знаешь, — сказала она Менестрелю, — похоже, он правду говорит.
— Я тоже так подумал.
— Пожалуй, он просто дурак.
— Ну, ты знаешь, какова расплата за глупость.
— Ага. — Отшвырнув книжку, Сирокко подняла деревянную бадью и выплеснула два галлона ледяной воды в лицо Конелу.
Парень постепенно приходил в сознание. Его толкали и щипали, но все это, казалось, не имело к нему никакого отношения. Он даже не знал, кто он такой.
Наконец Конел сообразил, что раздет догола и связан без малейшей надежды на освобождение. Ноги были разведены в стороны, и он не мог ими двигать. Он даже ничего не видел, пока Джонс не разлепила ему одно из залитых кровью век. Было больно. Очень больно. Голову стягивала повязка — и это тоже было больно. Собственно говоря, болело все, что только могло болеть.
Джонс сидела прямо перед ним на перевернутой бадье. Глаза ее были все такие же черные и бездонные. Она бесстрастно его изучала. Наконец Конел решил, что больше не может выносить ее взгляд.
— Пытать будешь? — Вышло неразборчиво.
— Ага.
— Когда?
— Когда соврешь.
Мысли текли вяло, будто клей, но что-то в ее взгляде заставило Конела напрячься.
— А как ты узнаешь, что я лгу? — спросил он.
— Да, задача не из легких, — призналась женщина.
Достав нож, она повертела им у Конела перед глазами. Затем несильно провела лезвием по его ноге. Боли не было, но появилась кровавая черта. Она снова показала ему нож и стала ждать.
— Острый, — отважился Конел. — Очень острый.
Женщина кивнула и отложила нож.
Вынув изо рта сигару, она стряхнула пепел и подула так, что кончик яростно засветился. Сирокко задержала сигару в нескольких миллиметрах от ноги пленника.
На коже вскоре вздулся волдырь, и теперь Конел почувствовал боль; на нож это было непохоже.
— Да, — выпалил он. — Да-да, я уже все понял.
— Не-a. Ничего ты не понял. — Она прижала окурок прямо к ноге.
Конел попытался шевельнуться, но тут откуда-то сзади выползла рука титаниды и крепко прижала ногу. Закусив губу, Конел отвернулся; но глаза его словно влекло к месту ожога. Он закричал. Кричал он долго, но боль не ослабевала.
Даже когда Сирокко убрала окурок — через пять минут? через десять? — боль никуда не делась. Конел долго и беспомощно рыдал.
Наконец он снова смог взглянуть на собственную ногу. На коже остался черный кружок около дюйма в диаметре. Конел посмотрел на Сирокко — она наблюдала за ним с каменным лицом. Парень страшно ее ненавидел. Ни разу в жизни он не испытывал такой ненависти, как сейчас.
— Всего двадцать секунд, — сказала Сирокко. Конел снова зарыдал, когда понял, что она говорит правду. Потом попытался кивнуть, попытался сказать, что он все понимает, что двадцать секунд — это очень недолго — но не смог совладать с голосом. Сирокко ждала.
