Картина выходила мрачная, но завораживающая. Сирокко ожидала, что за эти триста оборотов — почти две недели — Конг жутко провоняет. Причем нельзя сказать, что здесь не воняло раньше. Воняло, да еще как — даже в лучшие времена. Насколько помнила Сирокко, Конгу никогда не приходило в голову выкинуть из пещеры тонны навоза, которые он накладывал каждый килооборот, — или хоть выходить облегчаться наружу. Но теперь он, казалось, не гнил.
Это встревожило Сирокко. Да, никакого закона, по которому он обязан был гнить, не существовало. Но почему же выродок все-таки не гниет?
Однако вот он, нате вам — лежит, разрубленный до грудной клетки, и вид у него такой же свежий, что и в день убийства. Бригады железных мастеров кромсали его тело большими разделочными ножами с длинными ручками, вырезая здоровенные ломти, цепляя их на крючья, которые двигали вспомогательные моторы и которые были повешены на высокую мачту наподобие тех, какие глубоко в лесу ставят лесорубы.
Еще гектаоборот — и Конга уже не будет.
Сирокко это потерей не считала. Она сильно сомневалась, что когда-либо пожалеет о громадной безмозглой зверюге. А если бы кто-то взялся его оплакивать, Сирокко предложила бы сердобольному недоумку посидеть годик в конговом дерьме и понаблюдать, как он откусывает головы живым титанидам. Массивная голова Конга была обращена мордой к Сирокко. Вот что еще было забавно — монстр вовсе не выглядел как горилла. Гея снабдила его головой шимпанзе, дополнив ее дурашливо оттопыренными губами и вислыми ушами. Заляпанная дерьмом шкура была бурой, как у орангутанга.
Во всей сцене Сирокко интересовали только две вещи — если не считать хорошей новости о кончине Конга. Кто его убил? И зачем железные мастера притянули одну его руку к земле тяжелыми тросами?
«Пик, пик, пик, пи-ик!»
Сирокко неспешно обернулась на пиканье и увидела маленького болекса, что пристроился в десяти метрах над ней в каменной нише. Быстро притихнув, болекс вылупился на Сирокко.
«Ага!» — подумала она.
— Иди сюда, кисонька, — замурлыкала Фея, осторожно подбираясь к болексу. — Сюда, рыбка моя, тетенька ничего плохого тебе не сделает. — Она вовсю присвистывала и причмокивала, словно подманивая щенка, но болекс только запищал и подался назад в нишу, которая оказалась глубже, чем думала Сирокко.
Она попыталась дотянуться до него рукой, но болекс отодвинулся еще дальше. В минутном замешательстве у Сирокко родился более действенный план.
Сперва она решила попросить помощи у железных мастеров. Они бы живо выкурили шельмеца из ниши. Но тут родилась идея получше. Вернувшись обратно на свой выступ, Сирокко принялась петь и плясать.
Певицей Фея была превосходной, но что касалось танца, то в соперницы Айседоре Дункан она и близко не годилась. Тем не менее она старалась вовсю, производя при этом достаточно шума, чтобы некоторые из железных мастеров на считанные мгновения оторвались от своей работы и бросили взгляд вверх, несомненно укладывая в свои холодные станиолевые мозги еще один образчик не поддающегося логической трактовке человеческого поведения.
Вскоре болекс выглянул. Сирокко удвоила усилия. Стеклянный глаз заблестел. Сирокко заметила, как он изготовился взять крупный план. Вскоре существо уже семенило вниз, не отрывая неподвижного глаза от танцовщицы. Ни один болекс не мог удержаться в стороне от представления.
Когда он подобрался достаточно близко, Сирокко его схватила. Болекс запищал, но больше сделать ничего не смог. Только продолжил съемку. Сирокко знала — если болекс явился сюда вместе с кинофестивалем Преисподней, пленка у него давно кончилась. И точно — оператор, восседавший у болекса на горбу, был мертв. Сковырнув его — даже давно превратившись всего лишь в кассету для пленки, он продолжал пиявкой впиваться в своего подопечного, — Сирокко отпустила болекса. Тот продолжал снимать, все пятясь и пятясь, явно в восторге от удачного ракурса — пока не упал с выступа и не разбился о камни.
Достав нож, Сирокко разрезала оператора напополам. Внутри деятель киноискусства был совершенно сухой, а пятьсот метров превосходнейшей пленки было намотано на бобину, хрупкую, как морская ракушка.
Сирокко отмотала метр-другой пленки, поднесла ее к свету и прищурилась. Детали, конечно, не просматривались, но ясно были видны две фигуры, схватившиеся в поединке. Одна — бурая, другая — белая. Белая при внимательном рассмотрении оказалась голой женщиной. Кто это, сомнений не вызывало.
