Наверняка это было эффектно, что, впрочем, не удивляло. Бюджетные рамки Гею мало беспокоили. Сирокко без труда представила себе картину: Конг, повелитель всего, что его окружало, в тупом изумлении смотрит на развертывание непотребного цирка и, вероятно, с опаской косится на пятнадцатиметровую бабищу. Конга запрограммировали убивать мужчин и титанид, а также брать в плен женщин. Но запах Геи был ему скорее всего непонятен. Никто из других кошмарных завсегдатаев Преисподней тоже не выглядел как еда или потенциальная пленница. А без побуждения к действию Конг оказывался сущим котенком. Он был ленив и глуп. Пожалуй, самой большой проблемой для Геи было вызвать его на поединок.
Тут Сирокко почти пожалела Конга.
— Гея препоручила труп нам.
Сирокко повернула голову и увидела железного мастера, который присоединился к ней на скалистом выступе.
— Отлично, — отозвалась она. — Вот и берите.
— Гея сказала — если окажешься рядом, тебе причитается доля.
Сирокко внимательно посмотрела на мастера. Из множества сияющих деталек на его теле она заключила, что он бригадир, большая шишка в иерархии улья. На поверхности его панциря она даже видела собственное отражение. Хрома в Гее было немного. Железные мастера много трудились, чтобы выцарапать хоть чуточку из глубоких шахт в Черном Лесу Фебы. Одно время процветала торговля старинными бамперами от автомобилей, но война положила ей конец.
Сирокко испытывала к мастерам двойственные чувства. С одной стороны, невозможно было любить существ, которые взращивали свой молодняк в телах человеческих младенцев. А с другой — она не испытывала к ним той ненависти, что большинство людей. Если они монстры, тогда следовало признать, что употребление в пищу телятины или баранины делает монстрами и нас с вами. Кроме того, мастера даже близко не угрожали человеческим детям так, как угрожали им собственные родители. Похищение младенцев составляло в Беллинзоне доходный промысел. Сами железные мастера никогда ничего не продавали — они лишь платили за товар. Причем платили щедрую цену, а покупали немного. В сравнении с любым полководцем — от Юлия Цезаря до тех, кто последние семь лет от души перепахивал планету Земля, — железные мастера были просто агнцы Божии.
И все же эта самая чуждая человеку разумная раса Геи всякий раз вызывала у Сирокко чувство гадливости. Самым приятным их качеством была стопроцентная надежность.
— Почему это мне, интересно, причитается доля?
— У Геи не спрашивают, почему.
— А не мешало бы иногда. — Впрочем, такие шпильки были бесполезны; Сирокко даже не мечтала поднять на бунт железных мастеров. Бригадир по-прежнему бесстрастно за ней наблюдал — если про тварь, лишенную видимых глаз, можно сказать, что она за кем-то наблюдает. Вид мастера напомнил Сирокко картинку из одной старой-старой книжки, читанной в раннем детстве. Рисунок Совы из «Винни-Пуха». Бригадир был длинный, с небольшими выступами на макушке, которые вполне могли быть ушами. Ближе к земле металлическое тело расширялось, образуя какое-то подобие юбки, под которой видны были странные ножки. Еще у существа было великое множество рук — Сирокко даже не знала, сколько именно, — и все они так же аккуратно уходили в специальные гнезда, как лезвие складного ножа.
— Вместо доли лучше подбросьте меня до Офиона.
— Идет. — Тварь повернулась и вперевалку, на манер пингвина, направилась прочь.
— А что вы с ним будете делать?
Железный мастер остановился и снова повернулся к Сирокко.
— Найдем применение. — Как поняла Сирокко, фраза бригадира означала «не твое дело». За столетие инженерного сотрудничества и торговли с железными мастерами она мало что о них узнала. Она даже не была в курсе, есть ли на самом деле внутри их металлических тел живая материя. Некоторое время Сирокко держалась того мнения, что виденные ею — сплошь роботы, а настоящие мастера никогда не покидают своего тщательно охраняемого острова в Фебском море. По крайней мере, она точно знала, что они лишены способности к регенерации. Теряя конечность, они привинчивали новую.
— Зачем вы его привязали?
Последовала пауза. Бригадир медленно повернулся, взглянул на Конга, затем снова на Сирокко. Неужели вопрос его позабавил? Сама не зная почему, Сирокко почти в этом не сомневалась.
— Он еще жив.
У Сирокко мурашки побежали по спине. Глаза Конга открылись. Он смотрел прямо на нее, и его огромный лоб бороздили морщины. Единственная оставшаяся рука, которая теперь кончалась у локтя, приподнялась. Тросы туго натянулись. Взгляд Конга сместился — казалось, он попытался поднять голову, но не хватило сил. Забыв про привязанную руку, он снова пристально уставился на Сирокко.
Губы гигантской обезьяны растянулись в улыбке — несмелой, едва ли не тоскливой.
Позднее, сидя на задней площадке поезда, Сирокко не на шутку задумалась.
Когда же он умрет? Она видела, как ему вынимали сердце, и оно не билось. Рефлекс? Вроде подергивания отрубленной лягушачьей лапки? Сомнительно. В его глазах просвечивал разум.
