— Думаю, отчасти тут Искра повлияла, — сказала она. — Она мне как живой укор. Я чувствую вину. Я хотела снова с ней сблизиться.
— Ну и как, удачно?
— Бесчувственная ханжа, подлая, сопливая… — Усилием воли Робин прервалась, пока вся ярость не вырвалась наружу. — Вся в меня, — беспомощно призналась она.
— Неправда. И это нечестно по отношению к ней.
— Но я…
— Послушай минутку, — перебила Сирокко. — Я много об этом думала. Думала с того самого пира, когда мы дали клятву и начали планировать захват Беллинзоны. Я…
— Так ты еще тогда знала?
— Терпеть не могу, когда друзья попадают в такую беду. Я держалась в стороне только потому, что в подобных делах люди советов не любят. Но кое-какие мысли у меня есть. Если желаешь.
Робин не желала. Она давно уже уяснила, что планы и наблюдения мэра обычно оказываются именно тем, что нужно. И очень часто именно тем, чего ни в какую делать не хочется.
— Да, желаю, — отозвалась она.
Робин отсчитала триста ступенек, прежде чем Сирокко снова заговорила. «Великая Матерь, — подумала маленькая ведьма. — Дело, наверное, и правда табак, если ей требуется столько времени, чтобы подобрать нужные слова. За кого же она меня принимает?»
— Искра еще не уяснила для себя разницы между злом и грехом.
Робин отсчитала еще пятьдесят ступенек.
— Я тоже, наверное, — наконец сказала она.
— Я, естественно, считаю, что я-то для себя ее уяснила, — усмехнувшись, продолжила Сирокко. — Позволь мне сказать, что я на самом деле думаю, а потом решай как знаешь.
Еще десять ступенек.
— Грех — это нарушение законов племени, — сказала Сирокко. — Во многих земных сообществах то, что ты практиковала на Ковене, считалось грехом. Есть и другое слово. Извращение. Исторически так сложилось, что большинство людей видели в гомосексуализме извращение. Далее. Я слышала штук сто теорий насчет того, почему люди бывают гомосексуальны. Доктора утверждают, что это идет из детства. Биохимики уверены, что все дело в каких-то веществах, поступающих в мозг. Воинствующие голубые орут, что быть голубым хорошо, и так далее. Вы там, на Ковене, говорите, что мужчины — порождение зла и что только злая женщина станет вступать с ними в связь. У меня лично нет никакой теории. Мне просто наплевать. Мне без разницы, гомосексуален там кто-то или гетеросексуален. Но для тебя есть разница. И существенная. По твоим представлениям, поделившись с мужчиной священным знанием, ты согрешила. Ты стала извращенкой.
Еще пятьдесят ступенек, пока Робин все обдумывала. Ничего нового тут для нее не было.
— Сомневаюсь, поможет ли мне все это, — наконец сказала она.
— Я не обещала помочь. Думаю, твоя единственная надежда — взглянуть на все объективно. Я попыталась. И пришла к выводу, что по непонятным для меня причинам некоторые люди ведут себя так, а другие иначе. На Земле, с ее общественной установкой быть гетеросексуалом, всегда находились те, таковыми не являвшимися. На Ковене — все то же самое, но в зеркальном отображении. Полагаю, там тьма-тьмущая несчастных женщин. Вероятно, они даже не догадываются, что же делает их несчастными. Возможно, им это снилось. Греховные сны. Но их проблема заключается в том, что — неважно, по каким причинам: биологическим, поведенческим, гормональным, — они… ну, скажем, с точки зрения Ковена, они розовые. Они были бы куда счастливее с партнерами-мужчинами. Не знаю, рождаешься ты розовой или становишься — будь то на Земле или на Ковене. Но я думаю, что для Ковена ты извращенка.
Лицо Робин запылало, но она не нарушила ритма долгого спуска. Лучше было выяснить все до конца.
— Ты думаешь, мне следует быть с мужчиной?
— Не все так просто. Что-то в твоей личности переплетается с чем-то в личности Конела. Будь он женщиной, счастливей тебя в Гее сейчас никого бы не было. Но раз он мужчина — ты одна из самых несчастных. И все потому, что ты купилась на большую ложь Ковена — пусть даже ты думаешь, что уже достаточно для этого повзрослела. Миллионы земных мужчин и женщин купились на большую ложь земной культуры — и умерли такими же несчастными, как ты сейчас. Уверяю тебя, все это очень глупо.
— Да, но… черт побери, Сирокко. Я и сама это понимаю. Мне тоже приходили в голову эти мысли…
— Но ты не очень успешно с ними боролась.
— А как насчет Искры?
— Насчет Искры? Если она не сможет принять тебя такой, какая ты есть, значит, она не та, кем ты ее надеялась увидеть.
Несколько сот шагов Робин об этом думала.
— Она взрослая, — сказала Сирокко. — И сама вправе принимать решения.
— Я знаю. Но…
— Она воплощает в себе неумолимую ковенскую мораль.
— Но… могу я помочь ей с этим покончить?
— Нет. Я даже не уверена, способна ли ты вообще ей помочь. Впрочем, — может, мне и не следует об этом говорить — но думаю, только время решит твои проблемы. Время и одна титанида.
Робин хотела об этом расспросить, но Сирокко больше ничего не сказала.
— Так, по-твоему, я должна позволить Конелу вернуться?
— Ты его любишь?
— Иногда кажется, что да.
— Я не очень многое знаю с уверенностью, но одно я знаю точно. Только любовь действительно кое-чего стоит.
— Я с ним счастлива, — призналась Робин.
