После войны Тито искал modus vivendi[961] с церковью. Он настолько хотел достичь его, что на встрече с представителями клира в Загребе 2 июня 1945 г., состоявшейся по его инициативе, заявил, что является «католиком», но при этом тут же заметил, что недоволен поведением части духовенства во время войны. «Со своей стороны я бы сказал, что наша церковь должна быть национальной, чтобы лучше понимать народ. Возможно, вам кажется немного странным, что я настолько акцентирую внимание на национальности. Однако было пролито слишком много крови, и я видел слишком много мучений народа, поэтому я хочу, чтобы католическое духовенство в Хорватии имело бы более тесную национальную связь с народом, чем сейчас. Должен открыто заявить, что я не присваиваю себе права осуждать Рим, вашу высшую римскую инстанцию. Нет, я не стану этого делать. Но я должен сказать, что смотрю на это дело критически, поскольку эта инстанция всегда больше склонялась к Италии, чем к нашему народу. Я хотел бы, чтобы сейчас, когда для этого имеются все условия, католическая церковь в Хорватии имела бы больше независимости. <…> Мы создадим социалистическую общность. В этой общности будут православные, католики и представители других вероисповеданий, которые должны быть крепко связаны со всеми остальными славянами. В этой общности православных наверняка будет больше, чем католиков. Значит, нужно и вопрос о взаимоотношении православной и католической церквей привести в соответствие с великой идеей сближения и тесного сотрудничества славянских народов, которые в своей истории столько страдали из-за своей разобщенности, и мучения которых достигли пика именно в этой войне, целью которой являлось уничтожение славянства»[962].
Загребский архиепископ Алоизие Степинац сразу же после войны некоторое время провел в тюрьме, но его выпустили уже на следующий день после встречи Тито с представителями хорватского клира. Однако его отношение к новым властям не улучшилось, что стало понятно, когда 4 июня он встретился с маршалом. Он решительно отверг требование Тито сделать церковь независимой от Ватикана и тем самым навлек на себя его недовольство. «Ни один католик не может, даже ценой собственной жизни, отказаться от своей верховной инстанции, Святого престола, ведь тогда он перестанет быть католиком»[963]. Отношения ухудшило еще и то, что югославские епископы в пастырском письме открыто выступили против аграрной реформы, которая нанесла большой ущерб огромным церковным владениям. Враждебность режима по отношению к церкви, единственной носительнице власти, уклоняющейся от его влияния, вылилась в процесс против Степинаца по обвинению в «сотрудничестве с усташами», который был организован осенью 1946 г. и получил широкое освещение в средствах массовой информации. Он стал одним из тех громких судебных процессов, которые новые власти провели в последующие годы против настоящих врагов, таких как Дража Михайлович, против потенциальных врагов, каким был лидер левого крыла сербской Земледельческой партии Драголюб Йованович, а потом и против членов своей партии, о чем свидетельствуют так называемые «дахауские процессы», организованные в Любляне в апреле и в августе 1948 и в июле 1949 г. совершенно в сталинском духе. На скамью подсудимых посадили коммунистов, которые были интернированы в Дахау и из-за этого обвинены в сотрудничестве с гестапо и в том, что после войны они саботировали экономическое развитие Словении. Некоторых из них приговорили к смерти и расстреляли, хотя они были совершенно невиновны. Как и следовало ожидать, еще раньше такая же судьба постигла Михайловича, а архиепископ Степинац был осужден на 16 лет исправительных работ[964].
Как и в Советском Союзе 1930-х гг., дело дошло до лихорадочных поисков внутренних врагов, необузданного своеволия бюрократии и общего принуждения, распространившегося на все сферы жизни. «Партия очень быстро становится всем и вся; идеология вновь постепенно получает абсолютный приоритет. Когда я говорю “идеология”, то имею в виду доктринерство, не выносящее тех, кто думает иначе. Имею в виду тоталитарную и авторитарную сущность любой слепой веры». Так описал Коча Попович первые послевоенные годы[965]. Однако Югославия всё же отличалась от Советского Союза, частная собственность тут не была полностью ликвидирована, в ней оставались небольшие предприятия и аграрный сектор. Так сформировалась экономика, которая была довольно хаотичной и не вполне соответствовала стремлениям югославских руководителей стать движущей силой в распространении коммунизма в Европе и перехватить у Москвы роль авангарда[966].
