Ощущение, что Советский Союз недостаточно решительно защищал их интересы, оставило в душе югославских руководителей сильную горечь. «Например, – впоследствии рассказывал Тито, – они считали, что вправе вообще не информировать нас по внешнеполитическим вопросам, непосредственно нас касавшимся, по вопросам, касавшимся самых жизненно важных интересов Югославии. Так, к примеру, Молотов на заседании совета министров (четырех великих) весной 1946 г. в Париже, когда обсуждался вопрос о Триесте, перед решающим заседанием на личной встрече всю ночь обсуждал с нашим представителем Карделем границы, но и не подумал известить его о своих намерениях. А на следующий день согласился с французской линией границ, совершенно несправедливой по отношению к Югославии. Или Молотов также в Лондоне на заседании совета согласился на то, чтобы Италия выплатила 300 миллионов репараций, из них 200 миллионов – СССР, а 100 миллионов – всем остальным государствам, которые во время войны пострадали из-за Италии. Об этом он не сказал нам ни слова, хотя наше государство пострадало от итальянской оккупации больше, чем какой-либо другой член Объединенных Наций» [990]. Такая позиция вызвала протест, и Тито 3 июля послал Сталину телеграмму, в которой пожаловался на пассивность советской делегации. И получил успокоительный ответ, никак не повлиявший на дальнейшую политику Советского Союза, диктовавшуюся его глобальными интересами[991]. Хотя Эдвард Кардель и написал в своих воспоминаниях, что народы Югославии должны быть признательны Советскому Союзу за помощь, оказанную им на Парижской мирной конференции, сам он не смог удержаться от едкого замечания, что советская делегация заключала «компромиссы <…> иногда без необходимости, или слишком быстро, или без определенных ответных уступок»[992].
