Кризис внутри партии, который начался в начале 1950-х гг., не обошел и ее верхушку. Когда произошел конфликт со Сталиным, Тито, Кардель, Джилас и Ранкович сомкнули ряды, поскольку знали, что речь идет об их безопасности. Когда хозяин умер, и опасность миновала, можно было заметить небольшое охлаждение в отношении Йосипа Броза к своим потенциальным восприемникам. Как отмечал Велько Мичунович, «Тито теперь больше ни в ком не нуждался, он – великий победитель над Советским Союзом и смотрит на своих соратников свысока и без уважения»[1471]. Иными словами, они ему больше не были так необходимы, как в 1949–1953 гг., хотя он и продолжал с ними общаться, поскольку за эти годы неплохо узнал их положительные и отрицательные стороны. Кардель выполнял функции теоретика и законодателя, Ранкович – администратора, умелого кадровика и всегда бдительного личного охранника, Джилас – человека новых взглядов. Так или иначе, произошло изменение климата «при дворе», что вносило нервозность в личные отношения упомянутой троицы; каждый из них стал по-своему укреплять свои позиции и смотреть на товарищей как на соперников в гонке за власть. Тито хорошо понимал, что происходит вокруг него, он запомнил слова Берии, которые тот ему прошептал во время одного из визитов в Москву: «Вальтер, Вальтер, не верьте никому вокруг себя, ни Ранковичу, ни Джиласу, ни Карделю, они действуют против вас, держите открытыми четыре глаза и будьте осторожны, когда они начнут действовать»[1472].
После Брионского пленума Джилас понял, что должен отойти от Тито и партии, разницы между которыми уже не было, если он не хочет сгинуть в тени и померкнуть в блеске его славы. «Озабоченность моей личной судьбой мешала мне и далее возвеличивать личность Тито, и считать непогрешимым всё то, чему от него научился»[1473]. При этом он не осознавал, что режим черпал свою силу и твердость из харизмы Тито, которая оказывала влияние даже на те слои, которые ему противостояли, ведь в нем видели защитника национальных интересов, особенно после ссоры со Сталиным. Джилас был уверен, что на Бриони была продемонстрирована попытка реставрации бюрократизма, что позволило бы начать борьбу во имя обоснования своих идей «о вырождении партии». О том, как партия может переродиться, он писал в статье под названием «Класс или каста», опубликованной 5 апреля 1952 г. в журнале Svedočanstva. В ней он отмечал, что в СССР появился новый класс бюрократов, которые препятствуют дальнейшему развитию общества. От критики советской реальности до критики югославской был только один шаг[1474].
Тито попытался его спасти. Он почувствовал негативное отношение Джиласа, которое выражалось даже в том, что он не приезжал в отпуск на Бриони, за исключением тех случаев, когда должен был присутствовать там по партийным соображениям. На острове он хотел построить ему виллу и приглашал поселиться в ней под предлогом, что, мол, нехорошо отделяться от коллектива[1475]. Джилас выражал нетерпимость к склонности Тито отождествлять государство и партию с собственной персоной и использовать ее для личных целей. «Почему я должен ехать на Бриони?», – говорил он, отводя душу, своей молодой жене Штефида Барич[1476].
Осенью 1953 г. Тито был полностью погружен в триестский кризис, который разразился из-за решения англичан и американцев лишить военного управления зону А Свободной территории Триест. Несмотря на это, пришло время встретиться с Джиласом и обсудить его идеологические дилеммы, а также публикации, которые стали появляться в газете Borba. Они встретились 9 октября 1953 г. в Белом дворце, где Тито примирительно, но не без угрожающих ноток сказал: «Ты хорошо пишешь, ты должен был бы писать больше о буржуазии, о том, как она сильна и самоуверенна. И для молодежи – молодежь важнее всего. У нас демократия еще незрелая, еще необходима диктатура!» Джилас был удивлен, поскольку полагал, что слабая и неразвитая югославская буржуазия уже давно побеждена. У него сложилось мнение, что Тито на самом деле не избавился от старых клише и что нужно говорить о совсем другом противнике: о ленинизме-сталинизме в югославском облике, о вопросах, касающихся партии и ее реформы[1477]. При этом он шел в бой, считая, что с ним ничего не может произойти. И действительно, разве не пришли Тито и Йованка в те дни на ужин к нему и к его новой жене, с которой Йованка была в дружеских отношениях?[1478] Не ему ли доверили написать послание Тито народу в честь десятилетия АВНОЮ 29 ноября? Разве не он сидел по его правую руку?[1479]
