– Своенравница ты, вот кто, – немного брюзгливо откликнулась госпожа Шлакк, – а я, между прочим, понимаю гораздо больше, чем ты думаешь. Да, и во всем, но погоди, я тебе сейчас чаю приготовлю. Будешь пить его у огня, а я принесу малыша, он, верно, уже проснулся. О, господи! Сколько всего переделать надо! Ох, слабое мое сердце, долго ли я еще протяну, не знаю!
Глаза ее, следуя за взглядом Фуксии, воротились к булыжнику, вокруг которого расползлось по лоскутному одеялу мокрое пятно.
– Это ужас, что ты за грязнуля, –
воскликнула старушка. – Ну, зачем тебе этот камень? На
И госпожа Шлакк вытерла глаза тыльной стороною ладошки.
– Да сними же ты мокрую одежду, а то я тебе ничего не принесу, и эти грязные, промокшие башмаки тоже сними!..
Повозившись немного с дверной ручкой, госпожа Шлакк открыла дверь и зашаркала по коридору, прижимая руку к груди.
Фуксия вылезла из башмаков – не расшнуровывая, но носком одной ноги придавливая к полу каблук другой и так вытаскивая ступню. Госпожа Шлакк успела разжечь жаркий огонь, и Фуксия, стянув платье, вытерла им мокрую голову. Затем, завернувшись в теплое одеяло, она рухнула в пододвинутое к камину низкое кресло и, купаясь в привычной ласке тепла, отсутствующим взглядом уставилась из-под полуопущенных век на языки пламени.
Когда госпожа Шлакк вернулась с подносом, нагруженным чаем, поджаренными пшеничными лепешками, хлебом с коринками, маслом, яйцами и баночкой меда, Фуксия уже спала.
Поставив поднос на полку над очагом, старушка на цыпочках добралась до двери и исчезла – чтобы вновь появиться с крошечным Титусом на руках. Младенец был обернут в белый покров, подчеркивающий теплые тона его личика. Почти лысый при рождении, теперь, хоть прошло всего лишь два месяца, он обзавелся копной волос, таких же темных, как у сестры.
Госпожа Шлакк опустилась с Титусом в кресло напротив Фуксии и слепенько вглядывалась в нее, размышляя, что же теперь делать – разбудить ли девочку или пусть себе поспит, а там можно будет приготовить чай заново. «Так ведь и лепешки остынут, – говорила она себе. – Ох, сколько мне с ней мороки». Однако затруднение ее разрешил отрывистый удар в дверь, нанесенный костяшками чьей-то руки, удар, от которого она, прижав к груди Титуса, испуганно вскинулась, а Фуксия проснулась.
– Кто там? – крикнула госпожа Шлакк. – Кто там?
– Флэй, – ответил голос слуги лорда Сепулькгравия. Дверь приоткрылась на несколько дюймов и в самом верху образовавшейся щели показалось костлявое лицо.
– Ну? Ну? Ну? – с каждым словом дергая головой, спросила Нянюшка. – Что такое?
Фуксия обернулась, взгляд ее прополз вверх по щели, пока не уткнулся в лицо, наводящее на мысли о мертвеце.
– А почему ты внутрь не заходишь? – спросила она.
– Не зван, – без выражения ответил Флэй. Он подошел к сидящим, хрустя при каждом шаге коленями. Взгляд его переместился с Фуксии на госпожу Шлакк, с госпожи Шлакк на Титуса, а с Титуса на чайный поднос, на коем и задержался немного, прежде чем вернуться к закутавшейся в одеяло Фуксии. При этом Флэй обнаружил, что Фуксия по-прежнему смотрит на него, отчего правая его ладонь, ни дать, ни взять – пятерка затупившихся когтей, – сама собою поехала вверх, чтобы поскрести далеко выступивший на затылке костный нарост.
– Приказ его светлости, моя госпожа, – сказал он, вновь обращая взгляд к подносу.
– Ему нужна я? – спросила Фуксия.
– Лорд Титус, – ответил Флэй, пожирая глазами чай, поджаристые лепешки, хлеб с коринками, масло, яйца и баночку меда.
– Ты говоришь, ему нужен маленький Титус? – воскликнула няня, пытаясь достать ногами до пола.
Флэй механически кивнул.
– Буду ждать, квадратная арка, половина девятого, – прибавил он, вытирая об одежду ладони.
– Ему нужна моя маленькая светлость, – прошептала старушка Фуксии, которая, хоть начальная ее неприязнь к брату давно сошла на нет, по прежнему не разделяла взволнованного обожания, с которым относилась к младенцу Нянюшка. – Чудо мое махонькое.
– Отчего нет? – откликнулся Флэй и вновь погрузился в привычное молчание, успев напоследок добавить: – Девять часов – библиотека.
– Ох, бедное мое сердце, так ему уже в постельку будет пора, – ахнула няня и еще крепче прижала Титуса к себе.
Фуксия тоже уже смотрела на чайный поднос.
– Флэй, – сказала она, – ты не хочешь поесть?
В виде ответа паукообразный слуга пересек комнату, подхватил замеченный им краешком глаза стул и, возвратившись к камину, уселся между девочкой и старушкой. После чего извлек потускневшие часы, скорчил им такую рожу, будто то были и не часы вовсе, а смертельный враг его, и вернул их в некую потайную прореху в грязном своем облачении.
