Горные утесы казались под луною безжалостными — студеные, смертоносные, сверкающие. Расстояние утратило смысл. Перевитое мерцание лесного свода плыло вдаль, но самые далекие отроги его внезапным прыжком налетали на зрителя — следствие пугающего морока близости, создаваемого горой, к которой они поднимались. Гора же стояла ни далеко, ни близко. Она круто взлетала ввысь, застилая своей громадою взор. Зато ложбина купалась в свете. Каждая травинка ее глядела важной особой, а разбросанные там и сям немногие камни властно напечатляли на сознании зрителя свои особливые, слитные знаки — каждый имел собственную, неповторимую форму и каждый ярко вставал из пролитых им чернил.
Приблизившись к краю выбранной для поединка ложбины, Рантель остановился. Он смотрел вниз, на разлив травы, и голова и тело его представали мозаикой черных, призрачно серебрящихся камушков. Короткий плащ плотно облекал его худощавое тело, лунный свет покоился на верхних кромках ритмических складок ткани. Так он стоял, изваянием, пока внезапный звук не заставил его повернуть голову и, подняв взгляд, он увидел Брейгона, появившегося из-за противоположной кромки ложбины.
Оба одновременно спустились в нее и, выйдя на ровное место, расстегнули плащи, сбросили тяжелые башмаки и разделись донага. Рантель отшвырнул одежду на травянистый склон. Брейгон свернул свое грубое платье и поместил его на валун. Он смотрел, как Рантель пробует пальцем клинок, блеснувший под луною, точно сколок стекла.
Оба молчали, испытуя босыми ступнями скользкие травы.
И вот они повернулись друг к другу. Пальцы Брейгона мягко обняли короткий костяной черенок ножа. Ни один не видел лица противника, скрытого тенью, лежащей подо лбом, только спутанные волосы и отражали свет. Пригнувшись так, что спинные мускулы их перевились, они стали сходиться, смыкая разделявшее их расстояние.
С Кидою в сердце кружили они, сближаясь, делая выпады, парируя удары врага резкими встречными взмахами предплечий.
Когда Рантель ваял, он словно бросался в атаку. Дерево обращалось во врага его. Долото и терпуг становились в его руках оружием, коим он рассекал ненавистную плоть, пока форма, образ которой держался в его сознании, не проступала наружу, сдаваясь ему на милость. Именно так он и дрался теперь. Тело и мозг слились в едином порыве — в стремлении убить человека, который, полуприсев, кружил перед ним. Сейчас в сознании Рантеля не осталось места даже для Киды.
Глаза его вбирали малейшее движенье противника, смещенье ступней, удары ножа. Он видел струйку крови, текущей, завиваясь вокруг руки, из раны на левом плече Брейгона. Руки Рантеля были длиннее, но сколь бы стремительно ни взлетал его нож, метя в горло или в грудь, рука противника взвивалась, отклоняя удар от цели. При каждом таком ударе Рантель отпрядывал, чтобы враг не достал его, и оба снова кружили и снова сближались, и плечи, и руки их отливали сверхъестественным блеском.
Брейгон же, сражаясь, думал о том, где сейчас Кида. Гадал, сможет ли она быть счастливой после того, как погибнет он или Рантель; сможет ли позабыть о том, что стала женою убийцы; и не бегство ли сам этот бой от некой простой и прозрачной правды? Кида живо вставала перед глазами Брейгона, но тело его продолжало работать с механическим совершенством, парируя удары яростного клинка, осыпая противника чередой стремительных выпадов, уже опрыскавших бок Рантеля кровью.
Как и человек, маячивший перед ним, он подчинялся движениям мышц, сплетающихся под кожей. Он не просто бился с врагом, ожидавшим лишь доли секунды, чтобы нанести ему смертельный удар, он высекал шедевр — скульптуру воспарившего в прыжке человека, чудо черных теней и серебристого света. Великая волна тошноты восставала в теле его, нож, зажатый в руке, казалось, смердел гнилью. Тело продолжало сражаться.
Темные отпечатки их ног покрыли траву. Противники сбили и растоптали росу, так что черное, неправильной формы пятно в середине ложбины ясно показывало пути, по которым влекла их игра со смертью. Но и эта, схожая с кровоподтеком темная проплешь измятой травы казалась белесой в сравнении с плотностью теней, которые, двигаясь в лад их движениям, скользили под ними, взлетали, когда взлетали они, не застывая ни на миг.
Мокрые от пота волосы липли к их лбам. Тела, покрытые ранами, ослабевали, но ни тот, ни другой не позволяли себе передышки.
Звездное небо стояло над ними в совершенном покое. Лунный свет инеем лег на горные кряжи далекого замка. К востоку недвижно лежали затянутые кисеей тростниковые топи. Охряные пятна крови, истекшей из многочисленных ран, покрывали тела обоих. Безжалостный свет играл на влажных, теплых потоках, безустанно стекавших по утомленным телам. Мгла призрачной слабости наполняла их нагие тела, и теперь они сражались, как бы во сне.
