— Но не думаете ли вы, что если одним людям нечего есть, а у других столько еды, что большую часть ее они просто выбрасывают, значит, что-то устроено неправильно? Не кажется ли вам несправедливым, что одни всю жизнь трудятся, зарабатывая гроши, необходимые им, чтобы влачить жалкое существование, а другие, ни разу не ударив пальцем о палец, купаются в роскоши? Не кажется ли вам, что человек отважный заслуживает признания и награды, а не просто равного с трусами обхождения? Человек, восходящий на гору, или спускающийся на океанское дно, или исследующий джунгли, в которых ничего не стоит подхватить лихорадку, или спасающий людей из огня?
— Я не знаю, — повторила Фуксия. — Я думаю, все должно быть по честному. Но я ничего в этом не смыслю.
— Вот именно, смыслите, — сказал Стирпайк. — «Все должно быть по честному» — это как раз то, что я имел в виду. Все
— Ну, и искоренил бы, кто тебе мешает? — равнодушно откликнулась Фуксия. Девочка смотрела на облитую солнечной кровью Кремнистую Башню, на схожее с сочащимся тампоном облако, которое вершок за вершком опускалось за нее, уже чернеющую.
— Так я и собираюсь, — сказал Стирпайк тоном такой простодушной уверенности, что Фуксия перевела взгляд на него.
— Искоренить жестокость? — спросила она. — И жадность и все остальное? Не думаю, что у тебя получится. Ты, конечно, очень умный, но… нет, ничего такого ты сделать не сможешь.
Слова ее застали Стирпайка врасплох. Он-то рассчитывал, что девочка примет произносимые им фразы за чистую монету — за простое и ясное изложение фактов, к которым она потом часто будет возвращаться, размышляя над ними.
— Оно почти уже скрылось из виду, — сказала Фуксия, пока Стирпайк пытался придумать какие-то доводы в поддержку им сказанного. — Почти скрылось.
— Что? — он проследил за ее взглядом, прикованным к уходящему за стрельницы солнечному кругу. — А, вы про этот старый блин с патокой. Да, сейчас начнет холодать, и быстро.
— Блин с патокой? — удивилась Фуксия. — Ты так его называешь?
Она остановилась.
— По-моему, тебе не следует так о нем говорить. Это неуважительно, — девочка внимательно вглядывалась в своего спутника. Предсмертная агония, охватившая небо, понемногу стихала, а она все смотрела на него широко раскрытыми, недоумевающими глазами. Потом вдруг улыбнулась, впервые за этот вечер. — Ты и для других вещей придумываешь подобные прозвища?
— Случается, — ответил Стирпайк. — Я человек по природе своей неуважительный.
— И для людей тоже?
— Тоже.
— Для меня, например?
Стирпайк пососал рукоять своей трости и приподнял соломенные брови.
— Что-то не припомню, — сказал он. — О вас я обычно думаю, как о леди Фуксии.
— А для моей матери у тебя прозвище есть?
— Для вашей матери? Есть.
— И как ты ее называешь.
— Старым Тряпичным Узлом.
Глаза Фуксии раскрылись еще шире, она опять замерла на месте.
— Иди отсюда, — сказала она.
— Не очень-то честно, — сказал Стирпайк. — В конце концов, вы
— Ну, а какое прозвище ты дал моему отцу? Нет, я не хочу его знать. По-моему, ты жестокий, — еле слышно произнесла Фуксия. — Именно ты, желающий уничтожить жестокость. Скажи мне еще какие-нибудь прозвища. Они
— Как-нибудь в другой раз, — сказал Стирпайк, чувствовавший, что начинает зябнуть. — Холод не пойдет вашим ранам на пользу. Вам и вообще-то не следовало выходить. Прюнскваллор полагает, что вы лежите себе в постели. Он говорил о вас с немалой тревогой.
Дальше они шли в молчании, а когда добрались до замка, уже опустилась ночь.
Утро следующего дня выдалось сумрачным, солнце проглядывало лишь после долгих промежутков полусвета да и тогда казалось скорее луной, чем самим собою, — кружком блеклой бумаги, на несколько мгновений всплывавшим в растворе облаков. Медленная тусклая пелена, почти неуловимо смещаясь, опускалась на Горменгаст, мутя его несчетные окна как бы моросящим туманом. Гора в это утро десятки раз исчезала и появлялась — несомые ветром тучи то скрадывали ее склоны, то срывались с них. Но день тянулся, туман редел и под вечер облака наконец разошлись, оставив взамен себя просветленный простор, свечение, подобное тому, что таится, окрашивая его и студя, в зеве лилии, — небо красоты столь невиданной, что Фуксия, вглядываясь в эти ледяные глубины, начала бессознательно сгибать и разгибать стебель цветка, который держала в руках, словно пытаясь его перервать.
Отвернувшись от окна, она увидела госпожу Шлакк, взиравшую на нее с таким жалостливым выражением, что Фуксия обняла свою старую няньку и прижала ее к себе с нежностью, куда меньшей той, какую хотелось ей выказать, ибо стиснув морщинистую карлицу в объятиях, девочка причинила ей боль.
Нянюшка, у которой от этого порыва приязни заломило бока, задохнулась, и сотрясаемая гневными чувствами, кое-как взобралась на сидение высоковатого для нее кресла.
