Под ребрами Стирпайка шевельнулась змея. Преуспеть-то он преуспел, но теперь усомнился вдруг, удастся ли ему удержаться на уровне, им самим установленным.
Краешком глаза, который, как и все его лицо, застилала пена, он различал смутные очертания Фуксии, маячившие немного выше него, на кровати. Этого ему было довольно. О клоунах он не знал практически ничего, зная, впрочем, что они совершают нелепые поступки, сохраняя при этом самый серьезный вид, вот ему и подумалось, что Фуксии они должны нравиться. Стирпайк обладал редкостным даром — способностью вникать в предмет, не понимая его. Подход его был почти исключительно головным. Однако понять это было совсем не легко, с таким искусством, с такой уверенностью он, казалось, входил в самую суть всего, что составляло средоточие его устремлений, и при этом ничто не изменяло ему — ни слово, ни дело, ни мимика.
Медленно выпрямившись, непомерно вывернув наружу ступни, он пробежал несколько шагов, направляясь в угол спальни, снова остановился и прислушался, приложив к уху ладонь. Затем продолжил пробежку, достиг угла и после нескольких попыток дотянуться рукою до пола поднял с него зеленую тряпочку, о которую запнулся — ступни его по-прежнему оставались развернутыми так, что образовывали прямую линию.
Фуксия следила за ним, как зачарованная, и лишь прикусила костяшки правого кулачка, когда он, оказавшись прямо перед нею, приступил к доскональному изучению спинки кровати. Время от времени он обнаруживал на железной ее поверхности нечто решительно неуместное и принимался старательно оттирать обнаруженное тряпицей, отступал, чтобы, склонив голову вбок, издали вглядеться в итог своих трудов, и уголки темного, свободного от мыла рта его страдальчески отгибались книзу, затем вновь приближался и, подышав на металл, с нечеловеческим усердием и тщанием снова оттирал спинку кровати. И все это время он думал: «Вот же дурь — но ведь работает». Полностью раствориться в образе он не мог. Стирпайк не был художником. Лишь точной его имитацией.
Неожиданно он указательным пальцем сковырнул с середины лба большой клок пены, оставив на его месте неровный, темный кружок кожи, и тем же пальцем трижды размеренно стукнул по спинке изножья, всякий раз стряхивая на нее примерно треть налипшей на палец пены. Раскачиваясь вверх-вниз, он оглядел каждый комок, словно пытаясь решить, какой из них выглядит поимпозантнее, убрал один, потом другой, оставив лишь тот, что располагался посередине, и затем, с необычайным проворством отбросив назад одну ногу, низко склонился в позе почтительного повиновения.
Фуксия была слишком потрясена, чтобы вымолвить хоть слово. Она лишь смотрела, испытывая безмерное счастье. Стирпайк распрямился, улыбнулся ей, — свет лампы блеснул на его неровных зубах, — вернулся к тазику и с удвоенной силой возобновил умывание.
Фуксия еще стояла на коленях у спинки кровати (Стирпайк вытирал голову и лицо стареньким, сомнительной чистоты полотенцем), когда в дверь постучали и тоненький голос нянюшки Шлакк пропищал:
— Ты здесь, совестиночка моя? Здесь, горюшко мое сладкое? Ты здесь, моя душечка, здесь, да? Здесь ли ты?
— Нет, няня, нет меня, нет! Не
— Ох, мое бедное сердце, да что же с тобой, а? Что с тобой, а? Что там, совестиночка моя?
— Ничего, няня. Ничего. Что тебе нужно? — тяжело задышав, повторила Фуксия.
Няня давно привыкла к внезапным и странным сменам настроения Фуксии и потому, после паузы, во время которой она, как слышала Фуксия, посасывала свою сморщенную нижнюю губу, ответила:
— Я насчет Доктора, дорогая. Говорит, у него есть для тебя подарок, малютка моя. Он зовет тебя, единственная моя, вот я и пришла.
Услышав за своей спиной «тц! тц!», Фуксия обернулась и увидела, что Стирпайк, уже на удивление чистый, подает ей какие-то знаки. Он торопливо покивал головой, тыча большим пальцем в дверь, затем прошелся указательным и средним по краю умывальника, показывая, насколько она поняла, что ей следует принять приглашение и отправиться с нянюшкой Шлакк к Доктору.
— Ладно! — крикнула Фуксия. — Но я сама приду к тебе. Отправляйся в свою комнату и жди.
— Так ты поторопись, любовь моя! — плаксиво пропищал из коридора тоненький голос. — А то Доктор ждет.
Шаги госпожи Шлакк уже удалялись, когда Фуксия крикнула:
— А какой подарок-то?
Но старушка ее не услышала.
Стирпайк с особым усердием вытряхнул пыль из своей одежды. Он пригладил редкие волосы, теперь они походили на сырую траву, ровным слоем прилипшую к его обширному лбу.
— Можно мне тоже пойти? — спросил он.
Фуксия быстро повернулась и уставилась на него.
— Зачем? — спросила она наконец.
— Есть причина, — ответил Стирпайк. — Вы же не можете держать меня здесь всю ночь, верно?
Этот довод показался Фуксии основательным.
— Ну… да, ты тоже можешь пойти, — сразу ответила она и медленно добавила: — Только вот няня. Как быть с моей няней?
