Если всех преступников выпустить на свободу, то честного человека сможет защитить только тюрьма… Собственно говоря, именно это она и делает.
Закон — что запретный знак у дороги: не запрещение в принципе, а предложение ехать в объезд.
Никита Сергеевич Хрущев любил говорить о героизме. «Героизм в наших условиях — не только порыв, упорство, прилежание. Это вместе с тем умение, знания, высокая культура…»
Это ж до чего нужно было довести страну, чтобы в ней культура стала героизмом!
Когда человек поднимает одну руку, он отдает только голос, а когда две руки — он отдает все.
В тоталитарном государстве молчание — знак несогласия.
Когда народ безмолвствует, он тише воды, ниже травы. В народе тихость всегда сочетается с низостью.
У советских издателей к писателям было двоякое отношение: одних они любили печатать, но не читать, а других — читать, но не печатать.
В спортивных соревнованиях для закрытых помещений на первое место вышли Бутырки, на второе — Лефортово.
В высокоразвитых странах гора идет к Магомету. В слаборазвитых — Магомет идет к горе. А наш Магомет выдавал на-гора. Семьдесят лет он выдавал на-гора, пока все это оттуда не свалилось ему на голову.
В своей неустанной борьбе советский человек преследовал высокую, благородную цель. Непонятно только, за что он ее преследовал.
Из глубинной черноты небес, когда больше ждать не станет мочи, звезды возникают как протест будущего дня — царящей ночи. Потому что не исчезнет прочь темнота, не сменит зиму лето, — такова космическая ночь, в ней напрасно ожидать рассвета. И взывать напрасно к небесам, небеса мертвы и безответны. Тут уж либо загорайся сам, либо стань таким же беспросветным. Главное — развеять этот страх, вспыхнуть мыслью, гневом и талантом…
И сгорают звезды на кострах, как всегда сгорают протестанты.
Почему из травинки не выросло дерево? Потому что травника в себе неуверена. Сколько их, неуверенных, топчут и косят, сколько топят дождями, снегами заносят, сколько гнут их в дугу, а они — ни гугу. Только мысли у каждой: а что я могу?
Миллиарды травинок — и все не уверены. Разве может из этого вырасти дерево?
Как различить, где белое, а где черное? Как распознать, где черное, а где белое? К белой вершине тропинка взбегает горная, к черной земле снежинка жмется несмелая. Черные дни тоскуют о белых ночах, белые ночи вздыхают о черной темени. И голова, что белеет на ваших плечах, видится черной в каком-то далеком времени…
Белым по черному — это времени след. Черным по белому — это листы газеты. Буквы бегут. И тоскует вопрос по ответу — так же, как где-то по вопросу тоскует ответ.
Переливаете? Переливайте. Не торопитесь, но и не зевайте. В пустое из порожнего и снова в порожнее — туда же! — из пустого.
Внимательней. Спокойней. В этом деле особенное надобно искусство. Туда… сюда… обратно… Вы у цели: в пустом порожне, а в порожнем — пусто!
Хочу вам напомнить, сэр, как проказница Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка затеяли сыграть квартет. Прежде они никогда такого не затевали, а теперь вдруг затеяли.
Трудно было на первых порах. То ли опыта у них не было, то ли образования, то ли музыкального слуха. Всем им медведь на ухо наступил, но теперь он признал, что поступил неправильно, и занял подобающее место в квартете. И все остальные заняли подобающие места.
Но впоследствии им пришлось пересаживаться, потому что с музыкой у них почему-то не получалось. То ли опыта не было, то ли образования, то ли медведь опять кому-то на ухо наступил.
В таких обстоятельствах неудачи принято валить друг на друга, но они не валили, а были друг к другу очень внимательны: «Ты с басом, Мишенька, садись против альта, я, прима, сяду против вторы…» Потому что между ними не было обеденного стола. А усади их за стол, да еще вдобавок на голодный желудок, и чтоб еды на всех не хватало, — тут бы у них такая пошла музыка!
Медведь, который прежде только на ухо наступал, теперь бы любому на горло наступил, чтоб вырвать кусок пожирнее. И весь Мартышкин труд был бы направлен не на высокое искусство, а на то, чтобы Осла оставить в дураках, а Козла сделать козлом отпущения.
Вспомним, сэр, еще более давние времена, когда не затихала борьба между человекообразными (предлюдьми) и обезьяноподобными (постобезьянами). Предчеловек звучал более гордо, но производил жалкое впечатление. Уж очень неубедительно выглядела его человекообразность на фоне всеобщей обезьяноподобности. В то время человекообразность считалась несовместимой с обезьяноподобностью, хотя они всегда совмещались и до сих пор совмещаются едва ли не в каждом человеке.
