И уже само это резкое различие ноябрьской (в ноябре Геккерн готов был на все, лишь бы дуэль не состоялась) и январской ситуации до сих пор не нашло сколько-нибудь четкого объяснения. Фигура Дантеса, «линия» Дантеса, в сущности, заслонила и продолжает заслонять истинную суть трагедии.
В принципе уже давно общепризнано, что клеветнический «диплом», явившийся исходным пунктом трагического развития событий, имел в виду отнюдь не Дантеса, но императора Николая I: ведь в «дипломе» объявлялось, что Пушкин избран-де «коадъютором», то есть заместителем, Д. Л. Нарышкина (кстати, хорошо знакомого поэту), жена которого была известна всем как любовница императора Александра I, щедро одаривавшего мужа за «услуги» жены.
Пушкин ясно и резко выразил свое отношение к «диплому» уже 6 ноября[30], когда письменно потребовал от министра финансов Канкрина принять в казну в качестве уплаты долга императору свое имение Кистенево (поэту была предоставлена Николаем I на литературные дела огромная по тем временам сумма — 45 тысяч рублей). Если же император, предупреждал в своем письме Пушкин, «прикажет простить мне мой долг… я в таком случае вынужден был бы отказаться от царской милости». Канкрин, конечно, не стал исполнять крайне дерзкое требование, но самим этим требованием поэт все же со всей решительностью высказал свое понимание дела и свою волю.
По свидетельству близкого в то время (особенно в ноябре) к поэту В. Соллогуба, именно распространение клеветы об отношениях Натальи Николаевны и царя делает понятным, «почему Пушкин искал смерти и бросался на всякого встречного и поперечного».
Дело в том, что клевета «диплома» упала на как бы подготовленную почву. Пушкин еще в мае 1836 года, будучи в Москве, рассказывал своему самому задушевному другу П. В. Нащокину о том, что царь, «как офицеришка, ухаживает за Натальей Николаевной»; и тогда же иронически намекал на это в письме к ней (от 6 мая): «…ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц». Нет сомнения, что речь шла о царе.
Наконец, сам Николай I, как известно, засвидетельствовал, что в последнем разговоре с ним, состоявшемся за три дня до дуэли, в ночь с 23 на 24 января 1837 года, Пушкин дерзостно заявил: «Я… вас самих подозревал в ухаживании за моею женою».
Словом, история с Дантесом была только своего рода «примесью» к несоизмеримо более тяжкой для Пушкина «проблеме». В. В. Кунин справедливо говорит: «…в пасквиле содержался гнуснейший намек на то, что и камер-юнкерство, и ссуда, и звание «историографа» — все это было оплачено Пушкиным тою же ценою, что и благоденствие Нарышкина. Большего оскорбления поэту нанести было невозможно».
Но две, в сущности, совершенно различные «линии» (Дантеса и царя) сплелись в глазах будущих исследователей в один клубок. Это было обусловлено, надо думать, прежде всего тем, что Пушкин — об этом подробно говорится во многих работах — убежденно считал изготовителем «диплома» Геккерна (хотя, о чем еще пойдет речь, отчетливо видел и стоящих за ним «вдохновителей»). И чуть ли не все внимание тех, кто изучал историю гибели поэта, было направлено на Геккерна и его окружение (в частности, князей Гагарина и Долгорукова).
Вопрос о том, кто именно сфабриковал «диплом», остается и по сей день нерешенным («кандидатуры» одна за другой категорически отвергались). Между тем этот, казалось бы, «технический» вопрос важен, так как может дать в руки исследователей указующую нить.
Как представляется, необходимо обратить особое внимание на документ, который (хотя он был опубликован еще в 1976 году) почему-то не изучался всерьез. Это письмо Г. В. Чичерина П. Е. Щеголеву от 18 октября 1927 года.
Прежде чем перейти к существу письма, нельзя не сказать хотя бы кратко о его авторе, ибо и сама его судьба, и его познания обеспечили ему исключительные, прямо-таки уникальные возможности для проникновения в тайну гибели Пушкина.
Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936) вырос в истинно «дипломатической» семье. Его отец Василий Николаевич еще в 1849 году, всего через двенадцать лет после гибели Пушкина, начал карьеру дипломата и, между прочим, как бы повторил весь путь Тютчева: служил сначала в Мюнхене, затем в Турине, а позднее, как и Тютчев, был близок к Горчакову. Что же касается матери Г. В. Чичерина, урожденной Мейендорф, видными дипломатами были ее дед, дядя и двоюродный брат.
С отроческих лет Г. В. Чичерин приобщался к дипломатическим преданиям, документам, трудам. После окончания Петербургского университета он поступил на службу в архив Министерства иностранных дел, принял участие в создании очерка истории этого министерства, написал ряд исследований о русских дипломатах и т. п.
Наконец, как известно, в 1918–1930 годах Г. В. Чичерин был народным комиссаром иностранных дел СССР (до 1922-го — РСФСР). Уместно еще добавить, что Чичерин — о чем особенно ярко свидетельствует его замечательная книга о Моцарте — был человеком высокой культуры.
