— За тобой пришел. Али не ждал? Али забыл, как черничку снасильничал за овином? Как малышей пальцами… — Девка заплакала, словно младенец. Отец Егорий схватился за голову.
Родителей отослал домой: «Молитесь, плохо дело». И сам молился до сумерек, стараясь не слушать речения нечисти, ранящие сердце. По темноте дал пасынку топор и приказал ступать на реку, вырубить прорубь крестом.
— Утопишь меня, чтоб меньше трепалась?
— Надо — утоплю.
— Ну ты уж хорошо топи, чтоб не всплыла. — Пазузу облизал алые губы трубчатым языком. — Ой, а что ето у тябя? Для чаго?
Отец Егорий снял с балки большую шкатулку. В ней лежали детородные органы, искусно вырезанные из осины, плетка и деревянный красивый, аки пасхальное яичко, шар, покрытый рдяной краской и хитрым узором и снабженный ремешками.
— Помыл бы ты его сначала, — заметила кликуша. — Быдло, антисанитарию развел.
— Пасть раззявь и заткнись. Вот так-то лучше.
Кликуша закатила глаза. Скрипнула дверь.
— Готово, — сказал озябший Кирилл. Отец Егорий грубо, за локоть, поднял девку. Поравнявшись с юношей, она подмигнула. Волосяная нить, удерживающая распятие на шее Кирилла, порвалась, и крестик упал меж струганых досок пола, но Кирилл не заметил, задрожав всем телом.
Шагали втроем через зимний лес, внимая глухим стонам сычей. Скользкие ветки преграждали путь, ветер шатал сосны, лисы вылезали посмотреть на процессию сияющими во мраке глазами. Кликуша улыбалась, отец Егорий молился, Кирилл впереди быстро кивал и топором раздвигал сучья.
Лес кончился, над рекой висела лунная полушка. Пошли по льду к крестовине проруби.
— Это конец твой, Пазузу, — сказал священник.
Девка моргнула. Ее склеры стали такого же красного цвета, что шар во рту, симметричные красные круги проявились на щеках. Она развела в стороны руки, сбрасывая веревку, сплюнула шар на ладонь и взвесила его.
— Что вы за люди такие? — спросила она священника. — Сколько ж вас земле носить?
Отец Егорий осенил себя крестом.
— Прости, Господи, грехи мои.
— Это вряд ли. — Кликуша подкинула шар и, пока тот летел, ухватившись за подол, стянула сорочку и предстала пред конвоирами в ослепительной наготе. — Оп. — Она поймала шар, раскланялась и сказала остолбеневшему Кириллу: — Погляди, внимательно погляди.
Кирилл глядел, не слушая возгласов кормильца. А когда отец Егорий вцепился в его худой тулуп, сверкнул глазами и проворно махнул топором. Обух ударил священника в подбородок. Отец Егорий клацнул челюстью и отступил, ошеломленный.
— Да как ты…
Девка бросила красный шар в прорубь. Крест, выбитый во льду, запылал. Вместо студеной воды в нем плескалось пламя. Отец Егорий вскрикнул.
— Купайся, — сказала кликуша.
Топор вонзился меж лопаток священника. Коротко гаркнув, отец Егорий рухнул в огненную дыру, и прорубь моментально заросла льдом. Кирилл выронил окровавленный топор, медленно приблизился к голой кликуше. Слезы текли по его щекам, но она обняла юношу и утешила. Снег был теплым, мягким, как перина.
После он спросил, лаская живот девки:
— Куда мы теперь? На каторгу?
— На каторгу всегда успеем, — сказала ласково кликуша. — В соседнее село пойдем. Есть к их попу разговор.
Ночь зажигала звезды в бескрайнем небе. Снег под ногами хрустел. Так они и ходили от села к селу, Кирилл и кликуша, от села к селу, от попа к попу.
Снег валил сплошной стеной, и дальше шести аршин не было видно ни зги. Не спасала лампа, укрепленная на брусьях повозки. Игнат, печник, поторапливал рысака, Сечин кутался в овчинный полушубок и с тревогой озирался. Ночь протяжно скрипела: оглоблями, снегом, лесом, что встал сплошной стеной по бокам.
Маршрут этот и днем вызывал беспокойство; отправляясь в волостной центр, Сечин маялся думами о грабителях, бесчинствовавших на болотах в былые времена. Не зря тракт прозвали Разбойничьим. Теперь в мысли Сечина — даром что был он врачом, человеком нового поколения — лезли нелепые образы даже не разбойников, а леших и упырей.
Полчаса назад печник постучался к Сечину.
— Толком говори, кто ранен?
— Пашка! — крикнул печник. Будто доктор должен был знать поименно жителей четырех вверенных ему деревень.
Дрожки свернули с тракта, въехали в узкую просеку. Сечин нахмурился. «Куда мы? Не было в дебрях поселений. На картах — точно не было».
— Я с города возвращался. — Слова Игната тонули в скрипе и шорохе. — Увидал человека на дороге. Он отсюда бежал, Дерюгин.
Сечин вспомнил Дерюгина, умственно отсталого паренька-переростка из Масловки, который летом залез на чужую пасеку и был атакован пчелами.
— Я сразу смекнул, — продолжал печник, — что он от Пашки бежит. Кроме Пашки никто не живет в лесе, а Дерюгин все вокруг нее ошивается.
— Что за Пашка? — спросил нетерпеливо Сечин.
— Бедная девочка! Сирота. Два года назад Клавдия померла, с тех пор бедует Пашка на болотах с жабами. Я иногда заскочу, дров нарубить подсоблю… Все ж тяжело, наши-то Клавдию не любили и Пашку не любят.
