Из темноты вынырнула взлохмаченная географичка. Мелькнуло перекошенное от ярости белое лицо. Блеснул кухонный нож. Степа уклонился и пнул старуху коленом. Львовна выронила оружие и плюхнулась на пол. По подбородку стекала слюна.
Освободившаяся от пут Аллочка косилась в сторону коридора.
— С ней кто-то был… она говорила с кем-то…
Снаружи зашелестело, заскреблось.
— Барыня идет, — сказала Львовна, ухмыляясь. — Тезка твоя, Степан Иваныч, Степанида.
Степа схватил Аллочку за предплечье. Не удостоив полоумную географичку ответом, они выскочили из класса и слетели по лестнице.
— Барыня! — надрывалась Львовна.
В вестибюле, преградив выход, кто-то стоял. Аллочка спряталась Степе за спину. Он включил фонарик. Луч выхватил из мрака молодую женщину. Степа никогда ее не встречал: он точно запомнил бы притягательное и какое-то хищное, звериное, что ли, лицо. Однако он узнал платье и алый кокошник: незнакомка позаимствовала национальный костюм в театральном кружке, который вела Аллочка.
— Ты кто? — спросил Степа, вынимая из-за пояса киянку.
Кроваво-красные губы ряженой незнакомки разлепились, демонстрируя острые клыки. Глаза полыхнули, как рубины. Барыня, а это была именно она, восставшая из могилы Степанида Сивец, вознеслась к потолку. Аллочка завизжала истошно.
Барыня приземлилась перед лестницей, но это уже была не привлекательная женщина, а огромная серая тварь с перепончатыми крыльями. Из носа-подковы текли зеленые сопли. Кокошник чудом удерживался на сморщенной бесформенной голове.
Тварь распахнула пасть и облизала длинные зубы. Очнувшийся Степа поволок Аллочку к кабинету труда. Монструозная летучая мышь поползла за ними, перебирая лапами-крыльями. Когти-серпы царапали пол. Она была лысой, не считая мерзкого мехового воротника вокруг дряблой шеи. Крылья терлись о стены. Степа засомневался: не сон ли это?
Он втолкнул Аллочку в кабинет, зажег свет и, осененный идеей, юркнул за верстаки. Аллочка, оставшаяся посреди класса, взвизгнула. К ней, минуя затаившегося Степу, ползла барыня. Выпяченная нижняя челюсть походила на бульдожью. По потолку над крылатой тварью карабкались летучие мыши самого обычного размера.
Степа посчитал до трех и выскочил из укрытия. Столярный молоток обрушился на тварь, почти настигшую Аллочку. Боек снес кокошник и погрузился в макушку. Хрустнула кость. Не давая чудовищу опомниться, Степа бил снова и снова, орошая портреты вождей вязкой, дурно пахнущей жижей, вколачивая осколки черепа в обнажившийся мозг Степаниды Сивец. Позади торжествующе кричала Аллочка. Степа отбросил киянку, подошел, шатаясь, к верстаку и вцепился обеими руками в слесарные тиски. Поднял их и приблизился к извивающейся барыне. Из багрового месива глядел на людей красный глаз.
— Подавись!
Тиски с голодным чавканьем расплющили голову вампирши. Здание колыхнулось, словно выдохнуло. Выплюнуло из себя древний морок и стаю летучих мышей. И скорчившаяся на втором этаже Львовна откашляла не слизь и шерсть, а мглу, с мая роившуюся в душе, подчинившую волю, заставившую копать землю и вести на ночное кормление молодую коллегу.
Аллочка прижалась к груди спасителя.
«Теперь точно ей вдую», — подумал Степа устало.
Тоня видела этот колодец каждый день, пропалывая огород или играя с собакой, и забыла, что он существует. Так со временем забываешь о родимом пятне на лице любимого, но колодец не был родимым пятном. Как оказалось, он был чумным бубоном.
О том, что он вообще существует, под носом, за мастерской отца, напомнила Лиза. В ту весну Тоне исполнилось четырнадцать. Она жила в просторном, лишенном любви доме с папой, бабушкой и старшим братом. Мама сбежала из семьи, когда Тоне было три, а брату — десять. Бабушка говорила, что у этой суки две души: одна — цыганская, другая — гулящей кошки. Происшествие и свалившиеся на голову тяготы превратили отца в мрачного и замкнутого человека. За неделю в приходской школе Тоня слышала в свой адрес больше теплых слов, чем за целую жизнь, а ведь ее учитель не был щедр на комплименты.
Дела у отца шли в гору, изготовленные им колеса для телег пользовались спросом, и он нанял Лизу, которая должна была помогать по хозяйству. Бабушка слегла, а брат пропадал в городе. Лишние руки не помешали бы.
Лиза приехала в их деревню издалека, с севера, и покорила броской внешностью местных парней. Была она стройна, на волосы не наглядеться: белоснежная коса спускалась ниже талии. Ухаживания Лиза решительно отвергала и тем вдвойне нравилась Тоне. К этой девушке, которая была ее старше всего на четыре года, Тоня тянулась как к матери.
— Что это у вас там?
— Где? — Тоня оторвалась от кадки с бельем. — А! Так это колодец. Он сухой. Всегда был сухим, сколько я на свете живу.
Оголовок из почерневших бревен оброс вьюнком и погрузился в землю наполовину. Чтобы маленькая Тоня не свалилась в шахту, отец накрыл колодец каменной плитой, а сверху приспособил колоду.
