— Это как-то связано с проблемами, свалившимися на нас?
— Имей терпение, Глеб, — отец хмыкнул. — Он приедет, и ты всё узнаешь. Лучше расскажи, как у тебя дела в гимназии. А то скоро твои каникулы кончатся, а мы так и не поговорили.
Я поморщился, но перечить отцу не стал, приготовившись рассказывать. Но нам вновь не дали поговорить. В дверь постучали, внутрь просунулась лохматая голова Ильяса. Заспанные глаза его, скользнули по кабинету, нашли нас, моргнули.
— Там это, — Ильяс запнулся. — К вашей светлости их светлость пожаловала. Вот, — он протянул визитку.
— М-да, — вздохнул отец. — Надо бы тебя обучить манерам.
— Не надо, барин, — Ильяс тут же плюхнулся на колени. — Прошу, не надо. Не порти конюху жизнь, а то лошади покусают.
— Ну, смотри сам, как хочешь. А то бы в дом переехал, здесь бы прислуживать стал.
— Да на сеновале-то оно ж легче. Сподручней. Да и тише.
Продолжая о чём-то говорить со слугой, отец вышел и через три минуты вернулся в сопровождении неизвестного мне господина. И господин этот был весьма странным.
Он казался. Он не был ни высоким, ни толстым, ни широкоплечим, его костюм не оттопыривали ни мышцы, ни кости, ни жиры. Стоя рядом с ним, отец не был меньше его, но казался.
Господин был обычным, встретишь такого человека на улице и пройдёшь мимо, даже не взглянув. Обычное коричневое пальто, с модными, в обществе, но такими неудобными накладными плечами. Обычный дорожный костюм под пальто. Просто коричневый пиджак, коричневая жилетка, белая рубашка, коричневый галстук и простые коричневые брюки. Ничего, что подчёркивало бы статусность этого человека. Ничего, что говорило бы о его значимости в империи или отдельно взятом её кусочке. Он был обычным. Самым что ни на есть, и внешность его это подчёркивала.
Простое, выбритое до синевы, чуть бледное лицо человека, большую часть жизни проведшего за столом в конторе. Нос прямой, подбородок не слишком выделяется, но имеется, губы не тонкие, не толстые, улыбаются странно, чуть больше смещаясь влево. И улыбка самая что ни на есть обычная, приветливая, ласковая, как улыбаются портье в гостинице, рассчитывая на дополнительный рубль чаевых. Смотришь на такого человека и начинаешь гадать, в какой именно конторе он работает. Зерном торгует, или сукном. А может, где-то в министерстве, отвечает за строительство дорог в далёких губерниях. В том, что он клерк сомнений уже нет. А всё потому, что, увидев его, никто не станет смотреть ему в глаза. А зря!
Он был обычным, самым обычным человеком из плоти и крови. Быть может, даже клерком. Хотя в этом я сильно сомневался.
Но он обычным не был. Достаточно взглянуть ему в глаза, чтобы увидеть в них, что он не так прост и всё это лишь наносное, лишь инструменты, чтобы спрятать то, кто он есть. А в его оценивающих всё вокруг глазах отражается уверенность, сила, превосходство над окружающим миром и власть. Много власти. Очень много власти. В его глазах так много власти, что, кажется, она сейчас начнёт оттуда течь и затопит всё вокруг.
Я понимал, что он мог бы скрыть и глаза, скажем, надев очки или же немного изменив взгляд, разбавив власть интересом, или же безразличием. Но он этого не сделал. И не сделал специально. Для меня. Он оставил всё в глазах, так как есть, для меня. И пришёл он не к отцу, пришёл он ко мне.
По отцу взгляд его лишь скользнул. Отцу гость лишь коротко кивнул. На меня же он смотрел долго, пристально, внимательно. Мне не нравился его взгляд, слишком тяжёлый, слишком колючий, он как игла проникал под кожу. Мне хотелось спрятаться, убежать, но я не мог, и потому что взгляд гостя притягивал меня, и потому, что сбежать было бы невежливо, и потому, что мне было интересно. Неприятно, но интересно. И с каждой секундой интерес угасал, а неприязнь росла.
Гость это понял.
— Арсений Антонович Аксаков, — он перекинул саквояж в левую руку, шагнул к столу и протянул мне правую.
Я, как и подобает воспитанному молодому человеку, встал навстречу, судорожно дожёвывая остатки сэндвича. Хлеб впитал всю влагу во рту, в мясе попалась жила, и я, как ни старался работать челюстями, проглотить сухую нижущуюся массу не мог.
— Не торопитесь, молодой человек, прожуйте спокойно, — он пожал протянутую мной руку. — Лучше нарушить нормы приличия, чем подавиться и умереть. Достаточно того, что сейчас вы пожмёте мне руку. Представитесь позже, когда прожуёте. Тем более что я и так знаю кто вы такой. Садитесь, Глеб Сергеевич, и не слишком торопитесь жевать, лучше сделайте это тщательно.
В его голосе не было ни раздражения, ни издёвки. Ровный, мягкий голос уверенного в себе человека, которому пусть и не плевать на нормы приличия, но он готов от них немного отступить. Например, позволив дожевать чёртов бутерброд.
Я так и сделал. Под пронзающим меня взглядом, никак не сочетающимся с расслабленной, доброй улыбкой, я сел. Аксаков улыбнулся и повернулся к отцу.