— Совсем не влиятелен, — усмехнулся отец. — Но от него много что зависит. Я расскажу завтра, сегодня ты слишком устал. Так как амулет?
Я вздохнул. Если отец решил, что не будет сегодня о чём-то говорить, значит, не будет. А жаль. Мне не терпелось узнать, кто же этот Аксаков, и почему мой родитель перед ним лебезил, если он совсем не влиятелен.
— Почему не сейчас?
— Ты устал.
— Я выспался!
— Я еле тебя добудился.
— Но я не сплю. Отец, я не сплю, ты не спишь, здесь есть бутерброды, чай, у нас вся ночь впереди. Почему ты не хочешь поговорить о нём сейчас? Я ведь понимаю, что именно он займётся моим дальнейшим воспитанием после того, как я закончу год в гимназии.
Отец кивнул.
— И я достаточно взрослый, чтобы понимать, что увильнуть мне не удастся, даже если я буду кричать, что хочу стать кадровым военным и ради этого готов на всё. Отец, я всё понимаю. Я не умею управлять тьмой, я не знаю, почему Оленька спит спокойно в моём присутствии, я лишь могу создавать паучков. Вот таких.
Я поднял руку, вобрал в себя энергию тьмы, придал ей форму, плоть, и через минуту по моим пальцам вскарабкался крохотный чёрный паучок. Он влез на самый кончик указательного пальца, уставился на отца и угрожающе поднял передние лапки.
— Ты им управляешь? — спросил отец, не отводя взгляда от паучка.
— Полностью.
— А что он делает? Лапками?
— Приветствует тебя! — усмехнулся я. — Хотя ты этого и не заслуживаешь. Если бы я мог, я бы заставил его снять перед тобой шляпу, если бы умел её создать и мог заставить паучка надеть её.
Отец погрустнел, отвернулся, резко встал, отошёл на несколько шагов. Стараясь не опускать головы, скрестил руки на груди, тяжело вздохнул.
— Так ты не знаешь, как ты их создаёшь? — спустя три минуты спросил он.
— Нет! Я лишь могу собрать тьму в эту форму и только в эту. И буду честен с тобой, хотя ты этого и не заслуживаешь, я вообще не уверен, что это тьма. Видишь, отец, я честен с тобой, давай, прояви и в мой адрес честность, расскажи мне об Аксакове.
— Я ты будешь требовать объяснений моего поведения, — не поворачиваясь, хмыкнул отец.
— Как ты мог? Ты этого ждёшь? Этого хочешь? Хорошо, — я, поднял взгляд, посмотрел на круглые часы на стене, вздохнул, увидев четвёртый час, усмехнулся, решив не дать отцу, спать. — Как ты мог так меня продать? Ты мой отец? Как ты мог продать меня за какой-то кулон, что и мне-то принадлежать не будет. Как? — я сорвался на крик, — Как? Почему?
— Ты не понимаешь, — спокойно, находясь полностью в своей тарелке, произнёс отец. — Это всё для твоего блага.
— А меня ты о моих мечтах мог спросить? Для моего блага? Не для блага тебя и фамилии? Нет? Для моего личного? А дочерей своих ты тоже продашь? Хотя о чём я, они же девочки ты удачно и выгодно выдашь их замуж. За стариков. Ха, вонючих стариков, к которым и прикасаться-то противно, даже смотреть на них неприятно, а ты спокойно положишь свою дочь в постель с таким.
Я почувствовал, как завожусь, как распаляюсь. Только что бывшее у меня спокойствие растаяло, не оставив и следа. Теперь бал во мне правили гнев и злость. Я был готов порвать отца на мелкие клочки. Я ждал, что он что-нибудь скажет в свою защиту. Что-нибудь, что позволит мне, если не ударить его, то выместить на нём словесную ненависть.
Но он молчал. Словно чувствуя, что я готов убить его, он молчал. Он даже не повернулся, голова его не дёрнулась, плечи не опустились. Он смотрел в одну точку на стене, где на краске отчётливо проступала невыгоревшая тень старинного пистолета.
— Застрелиться думаешь? — я подошёл к нему. — Правильно, застрелись! Сына ты уже продал, теперь давай, ещё жену и дочерей по миру пусти. Я ведь теперь человек Аксакова, я не могу им помочь ничем, даже если очень захочу.
Отец развернулся слишком резко и крепко обнял меня. Злость, ненависть, ярость, всё исчезло, растворилось в нём. Я прижался к нему, ощущая себя как в далёком детстве, в полной безопасности, в полном счастье. Отец, такой большой и сильный, такой бесстрашный, такой мудрый. Он защитит, он спасёт, он не даст меня в обиду. И он точно знает, как поступить, чтобы всем нам было лучше. Чтобы всем нам стало лучше.
Но мне-то лучше не будет. Но и ненависти к нему я больше не испытывал. Наверное, он действительно знает, что делает.
Но и простить ему то, что он сделал, я не мог.
— Кулон утром отдам Оленьке сам, — я вывернулся из его объятий. — В конце концов, это же меня за него купили.
Отец не отреагировал на колкость. Он опустился в кресло, отодвинул кружку недопитого какао и молча кивнул, соглашаясь со мной.
Я подкинул кулон, поймал его в кулак и направился к двери. Уже взявшись за ручку, я не выдержал, оглянулся. Отец так и сидел, уронив голову на грудь. Словно почувствовав на себе мой взгляд, он поднял голову, улыбнулся и кивнул. Я не мог не заметить, как он постарел за эту ночь.