Она вздрогнула, плечи ее на мгновение поднялись, словно старались скрыть голову, спина напряглась. Голова медведя шевельнулась, глаза уставились на меня со смесью злости и интереса. Господи боже, мне уже в крашенных деревянных пуговицах выражения мерещатся.
— Оля, — вновь позвал я и сделал шаг внутрь комнаты.
Она не повернулась, но расслабилась, плечи опустились, пальцы сжимающие медвежью лапу ослабли. Медведь уперся когтями в пол, хищно осклабился, готовясь откусить мне половину ноги. Он тоже меня не любит. Терпит, как любимого и единственного брата хозяйки, но совершенно точно не любит.
— Снежка прошла, — вдруг сказала Оля, ловким движением перехватила медведя словно мать, держащая ребенка и показала ему что-то в окне.
— Кто? — не понял я.
— Иди сюда, Глеб! — Оля так и не повернулась. — Иди, посмотли, вон там внизу, на свежем снегу, видишь?
Я подскочил, навис над Оленькой, едва не пробил лбом стекло, и уставился на совершено гладкий, совершено белый снег внизу.
— Кто прошел? — спросил я. — И где?
— Снежка! — весело улыбнулась Оля и отвернулась, пряча улыбку. — А ты лазве не видишь ее?
— Девочку? — напрягся я, неужели кошмары пробрались так глубоко, что повредили ее разум?
— Какую девочку? Снежку? Нет, глупый, следы ее. Ее саму я тоже ни лазу не видела. Только следы. Вон там на снегу около белезы, хорошо видно. Видишь? Нет? Стланно. Я вижу, Михал Михалыч видит. А ты нет. Стланно.
Я всмотрелся в снег под березой, туда, куда тыкал маленький пальчик Оленьки. И увидел на снегу крохотные спаренные следы, с явным хвостиком. Мышь. Здесь пробежала мышь. Но Оленьке об этом знать не надо, пусть у нее в жизни побудет еще немного сказки.
— Да, Оля, я вижу, — я обнял ее за плечи, она прижалась ко мне, деревянные глаза медведя смотрели на меня с ревностью. С той тихой спокойной неприязнью, в которую огромной поварешкой подмешали благодарность.
— Я хочу ее когда-нибудь увидеть, — она прижалась лбом к стеклу. — Хочу увидеть Снежку. Хоть лазок. Хоть издали.
— А ты попроси ее показаться, — я продолжал всматриваться в снег, но ничего, кроме мышиных следов не видел.
— Как? Как я ее поплошу, — Оля повернулась ко мне и два больших небесно-голубых глаза с ожиданием смотрели на меня. — Как, Глеб?
— Давай после завтрака, мы с тобой оденемся и пойдем в сад. Вот к этому дереву. Там прямо на снегу напишем ей послание. Попросим показаться. Давай?
— Давай! — Оленька смотрела на меня как завороженная, словно я сейчас, предложив ей написать на снегу совершил огромный подвиг. — А ты думаешь она читать умеет? Мне вот уже четыле, а я еще не умею.
— Не знаю, - честно признался я. — Я никогда Снежек не встречал. Может умеет, а может и нет. давай проверим! Напишем и попробуем.
— Давай!
Оля подпрыгнула, ее тоненькие ручки оплели мою шею, я подхватил ее и закружил по комнате. Она смеялась. Весело, радостно, счастливо. Мы кружились, пока я притворно не споткнулся, и мы не упали на кровать.
Я тут же вскочил, завел руки за спину и опустил голову.
— Простите, миледи, я не имел права вести себя подобным образом и прикасаться к вашей кровати, — пусть она и моя сестра, пусть она и еще мала, чтобы понимать, о чем я говорю, но есть этикет.
— Ах, благолодный лыцаль, вы так благолодны, — она приложила тыльную сторону ладони ко лбу и запрокинув голову, закатила глаза.
Я не удержался от смешка. Девочки всегда такие девочки и не важно сколько им лет. Откуда это милое, в отличии от Наташки, существо может знать, как ведут себя напыщенные девушки на балах? Анастасия Павловна могла рассказать, не понятно зачем, но могла. И Наташке могла подсказать, как меня изводить. Я прищурился и, давя улыбку, взглянул на Олю. Неужели у каждой из них есть своя Анастасия Павловна, что передает знания, накопленные сотнями поколений женщин.
— Вы так благолодны, — повторила Оленька и вывела меня из транса. — Но я лазлешаю вам присесть на клаешек кловати. Только на клаешек!
— На самый!
— На самый!
Но я разрешением не воспользовался. Я опустился на колено рядом с кроватью и желая продолжать играть в благородного рыцаря полез в карман. Оля посмотрела на меня, ее русые с легкой рыженой волосы, слегка кудрявясь спадали на плечи, ее вздернутый носик к чему-то принюхивался, ее глаза смотрели на меня с восторгом и обожанием. Она еще не благородная леди. Когда-нибудь станет ей, но не сейчас. Сейчас она всего лишь маленькая девочка. Моя маленькая сестренка.
— Оля, — я сел на краешек кровати, она снисходительно кивнула и гордо задрала подбородок. Я засмеялся. — Оля, — подавив смех, сказал я, — послушай, это очень серьезно. У меня для тебя кое-что есть.
— Что? — Оленька подалась вперед, с интересом глядя на мне в глаза.
— Вот, — я достал кулон и красное каменное сердце в серебряной оправе закачалось перед ее носиком.
Взгляд Оли прикипел к кулону. Ни форма цепочки, ни ее длина ее не интересовали, лишь камень в форме сердца с чем-то красным, пульсирующим внутри.