— Не хочу, Наталья Сергеевна. Не хочу, — гувернантка вернулась в кресло, взяла книгу, но пока не открыла, значит, разговор ещё не кончен. — Мы с вами не раз, и не два обсуждали поведение Вольдемара. Не могу сказать, что оно меня радует. Это не так. Меня, безусловно, огорчает, что он считает вашу, — последнее слово она особо выделила голосом, — обувь за уборную. Именно вашу, Наталья Сергеевна, и ничью больше. И мне, безусловно, жаль, что ваши визиты на Соломенную улицу стали настолько регулярными. Однако, Наталья Сергеевна, разве же мы с вами не договаривались о том, что обувь ваша должна быть всегда убрана. И убирать её должна не Алина, а вы. Разве же мы не говорили о том, что это будет вашим заданием? — Анастасия Павловна села глубже в кресло, придвинула книгу, показывая, что разговор почти закончен.
— Говорили, — зло буркнула Наташка. — Но я убирала её вчера!
— Тогда как Вольдемар смог до неё добраться? — книга придвинулась к самому краю стола, закладку сменил палец, гувернантка готовилась вернуться к чтению.
— Не знаю! — Наташка вспыхнула, и это не предвещало ничего хорошего. Для всех нас. — Это ваш кот! Ваш, Анастасия Павловна! И вы несёте ответственность за его действия. Вы пытаетесь воспитывать нас, но не можете воспитать своего кота?
— Наташа, — я вскочил, довольно грубо схватил сестру за плечи, развернул её к себе. Я лучше направлю её злость на себя, пока она не наговорила лишнего и окончательно всё не испортила.
Глаза сестры были полны злобы и отчаянья, но встретившись со моим взглядом, потеплели. Её напряжённые руки расслабились, она оплыла, словно свеча, и повиснув у меня на груди, заплакала.
— В чём дело, Глеб?
Голос мамы, строгий и вместе с тем мягкий, чарующий, приятный, волшебный, он подействовал на меня, словно бальзам, облив сердце сладким, как патока, чувством любви.
— Вольдемар опять испортил Наташкины туфли.
— Сапоги, — всхлипнув, поправила Наташка и глубже зарылась лицом в рубашку у меня на груди. — Любимые. Самые тёплые.
— Те, коричневые, с бляшкой? — мама подошла к нам, встала рядом, улыбаясь, посмотрела сперва на Наташку, потом на меня, кивнула мне, одобряя и обняла нас.
Господи, как же это приятно! Я три месяца не видел её, она три месяца не обнимала меня. Я потянулся к ней, стремясь забрать все её тепло, всю её ласку, но на руках моих висела младшая сестра, что прямо сейчас мешала мне насладиться обществом мамы. Снова она мне мешает.
Я вздохнул. Ни злобы, ни раздражения, я к Наташке не испытывал. В конце концов, она же не виновата, что родилась вообще, и что родилась девочкой тем более. И всё же провести время с мамой один на один мне бы хотелось.
— Что произошло, Анастасия Павловна? — не выпуская нас из объятий, спросила мама. Она со мной одного роста, но сейчас мне казалось, что она выше. Значительно выше, и нависает над нами с Наташкой, словно прочная и мощная скала.
— Елизавета Фёдоровна, Вольдемар вновь использовал сапоги Натальи Сергеевны как уборную.
— Понятно, — не выпуская нас, мама чуть отстранилась, провела рукой по голове Натальи, заставив её поднять взгляд. — Ты опять не убрала обувь, — мама вздохнула. — Наташа, у нас есть слуги, и мы можем поручить это им, но, если ты сама не будешь иметь представление о порядке, ты не сможешь объяснить слуге, как именно, и что именно стоит ему убирать. Вольдемар рано или поздно этому тебя научит. Жаль лишь, что образование твоё обходится нам слишком дорого. И это не то образование, что тебе нужно. Оно тебе пригодится, когда ты с подружками по комнате будешь жить в институте, но сейчас тебе бы лучше усвоить науку.
— А может, я не хочу в институт? — в глазах Наташки вспыхнула надежда.
— Ты можешь не хотеть, — мягко, но настойчиво мама убила эту надежду, — но сделаешь так, как скажет отец. Хочешь замуж? Можно устроить и это. Но будучи замужем, девушка должна быть образована. Иначе мужу её не о чём будет с ней говорить. Как дела в гимназии, Глеб?
— Замечательно, — я пожал плечами, невольно вытолкнув Наташку из маминых объятий.
— Расскажешь, когда мы вернёмся, — сказала мама и, как в детстве, погладила меня по голове. — Наталья, поехали, купим тебе новые сапоги. Но если ты снова их не уберёшь, и Вольдемар снова их испортит, ходить будешь босиком. Глеб, прошу тебя, не уходи, дождись нас. Мы скоро вернёмся, а с друзьями проказничать вы сможете и завтра.
Я улыбнулся и кивнул. Приятно выполнить просьбу мамы, тем более что всё равно никуда не собирался. Да и дело у меня появилось. Наташка, конечно, та ещё заноза, но оставить без внимания того, кто её обидел, я не могу. Всё же я её старший брат.
Крохотный, чёрный паучок по тонкой, почти невидимой паутине, спустился с гардины на открытую форточку. Яростно треплющий тюль ветер едва не сорвал кроху, но тонкие лапки вцепились в крашенное в белое дерево, удержали тело, выровняли, засеменили по неровной, чуть вздувшейся, но ещё блестящей краске, донеся паучка до самого края.