— Отойди-ка, Твое Благородие, не вмешивайся. У одних все есть, у других нет ничего. Ты посмотри на этот домик, посмотри, чего тут у них красивого, яркого. Живут аки сороки, все, что блестит, к себе в гнездо тянут. И жены то у них какие, не чета нашим девкам. Глянь на нее, Ваше Благородие, глянь какая красивая! Ажно дух сводит! Ажно ноги подкашиваются! Это же не женщина, это же чистейший восторг. И в ушках у нее твои с моей годовые зарплаты вместе. И то, должно не хватит, чтобы даже одну сережку купить. Да бог с ними, с сережками, ты, Твое Благородие, видишь какая она. Да за такую женщину и жизнь отдать не жалко, только бы пальчики ее раз поцеловать.
— В патруле сгною! — зашипел военный в лицо напарника. — Будешь вечно по борделям неверных мужей ловить.
Пахомов открыл рот, но ответить ему не дал мой отец. Он вышел из кабинета, в дорожном костюме с кожаным саквояжем в руках. Не говоря ни слова, прошел мимо пришедших за ним людей, подошел к маме, уронил саквояж и никого не стесняясь, поцеловал маму в губы.
Пахомов тихо выругался и, отвернувшись, отошел. Я бы и не слышал его слов, если бы не стоял так близко. Я бы не видел, как рука его сжала рукоять пистолета, как сгорбились его плечи, как злоба исказила его лицо.
Отец что-то сказал маме, развернулся, поманил нас. Крепко обнял, поцеловал каждого, улыбнулся и, развернувшись, протянул руки военному.
— Я готов, поехали!
— Ну, зачем же такие формальности, Сергей Сергеевич, — лишь взглянул на протянутые руки поморщился военный, и вновь напряженно уставился в спину напарника. — Вы ведь никуда бежать не собираетесь. Поедем без оков.
Они ушли. На пороге Пахомов остановился, нашел взглядом маму, облизал губы, хищно улыбнулся и вышел следом.
Несколько минут мы стояли молча, глядя на закрывшуюся за отцом дверь. Не знаю, что испытывали другие, но мне казалось, что видел я его последний раз.
Анастасия Павловна тяжело вздохнула и опустилась на стул. Мама закрыла глаза, сорвала с шеи ожерелье, сняла сережки и, обняв дочерей, заплакала. Я же не знал куда деть себя. Внутри было пусто, словно только что мне вырвали сердце. Еще несколько часов назад я ненавидел отца и вот теперь, когда его арестовали, я жалел, что не сказал ему, как на самом деле его люблю.
Анастасия Павловна подошла неслышно. Встал подле меня, тяжело вздохнула.
— Я же говорила, что игры с темными стихиями не доводят до добра, — шепотом сказала она. — Вы, Глеб, знаете, кто это был? — я поднял на нее взгляд. — Вы не видели татуировку на запястье того в шинели? Особый отдел? Охранка? Комитет? Нет? не видели? Я предупреждала, что любое заигрывание с тьмой ведет к катастрофе. Вот оно и привело.
Я тихо опустился на ступеньку. Неужели отца арестовали из-за меня? Только из-за того, что я умею вызывать паучков, созданных из тьмы, которую все так боятся. Но тогда почему арестовали его, а не меня, ведь не он их создает. Я вскочил, рванул к двери, но на плечо мне легла рука Анастасии Павловны.
— Я понимаю ваши чувства, Глеб, — прошептала она, развернув меня и прижав к себе. — Но подумайте о тех, кто остался здесь. Подумайте о своих сестрах. О матери. Не глупите. Ваш отец взрослый умный мужчина, он выберется. Вы же позаботьтесь о них. Сейчас вы нужны им, как никогда.
Я обмяк. Уткнулся в ее плечо и как не пытался, не смог сдержать слез.
К обеду накрыли стол. Рождественский гусь был сух и пресен. Компот не вкусен, а овощи пересолены. Мы ели в полной тишине. И не ели, ковыряли еду, вздрагивая от каждого стука открытого окна, от скрипа половиц, от шагов Ильяса на улице.
— С Рождеством, — тихо сказала Анастасия Павловна, когда заплаканная Алина подала пунш и какао. — Даст Бог, следующий год будет лучше, чем этот. Власти во всем разберутся. Сергей Сергеевич вернется, и мы все заживем лучше, чем раньше. А в этом году больше ничего не случится.
Мы стукнулись кружками, и это был лучший тост из всех возможных. Мы заговорили, понемногу отходя от шока и страха, но разговоры наши были только об отце и надежде на лучший исход. Наташка предложила помолиться. Мы помолились. Полегчало. Мы даже улыбаться начали.
Не помогло. Ни тост, ни молитва, ни наши надежды. Ничего не помогло.
Маму арестовали тем же вечером.
Меня следующим утром.
В крохотной комнате без окон воняло потом и кровью. Страх пропитавший серые каменные стены, и серый, в темных пятнах пол, сочился ото всюду, въедаясь в кожу, обволакивая, мешая дышать, лишая разума.
Я сидел на железном, привинченном, к полу стуле и, стараясь глубоко не дышать, смотрел в одну точку. Туда, где в узкую щель пробивался снаружи едва заметный свет.
Сидеть неудобно, спина затекает, ноги дрожат, от пережатых в бедрах нервах. Мне страшно, руки трясутся, разум цепляется за любую возможность не свалиться в панику. Мерзко. Противно.
Противно находиться здесь, противно вдыхать тяжелые ароматы. Они давят, они не дают сосредоточиться, не дают понять, что происходит. Хочется выломать дверь и броситься куда угодно, хоть под пули охранников, только бы не быть в этом темном, пропитанном чужой болью и чужими страхами месте.