Светлана Юрьевна, сложив руки у него на плече, и положив на них голову с не меньшей гордостью и еще большей радостью наблюдала, как ко всем чертям летят любые понятия об этикете. Мальчишки есть мальчишки, тем более выросшие на улице, и дорвавшись до сладкого никто из них стесняться не собирался.
Я вытер выступившие, но так и не потекшие слезы, медленно поднялся, подошел к учителям, встал рядом.
— Прекрасное зрелище, — сказал я, — кивнув на творящийся за столом беспорядок.
— Великолепное! — согласилась Светлана Юрьевна. — Не хочешь к ним присоединиться?
— Может позже. Светлана Юрьевна, я сдал?
— Что сдал? — она выглянула из-за головы Крестовского, он тоже повернулся.
— Экзамен.
— Еще вчера утром, в поле.
— Тогда что сейчас было? — я голосом выделил «сейчас».
— Ты должен был весь вечер оставаться Глебом Александровичем Волошиным, не сорваться, не соврать и говорить лишь то, что знаешь точно. И ты справился. Я тобой горжусь.
— Ясно, — я скривился. Меня едва не заморозили, заставили обратиться ко Тьме, сейчас едва не довели до истерики и все ради чего? Кстати, а ради чего?
— И зачем все это?
— Ты никогда не знаешь с кем придется встретиться. На твоем пути могут оказаться люди, что знали Волошиных лично или понаслышке. Ты должен быть Волошиным, и ты был им. Сегодня побудь собой, а завтра ты должен снова стать им и им остаться, — Светлана Юрьевна чудесным образом озвучила мои мысли, словно еще несколько часов назад забралась ко мне в голову.
— Я думал мы тут для Данилина представление разыгрываем, — хмыкнул я. — А он вон там, над камином в стене прячется.
Мужчина и женщина синхронно обернулись, переглянулись, рассмеялись.
— Данилин прибудет только через два дня, — отсмеявшись заговорила Светлана Юрьевна. — Но в целом ты прав, это было возможно. Однако не будет. Он проверит тебя иным способом.
Я не стал уточнять каким. Все равно. Он был моим единственным шансом, выйти из тюрьмы, теперь он мой единственный шанс узнать хоть что-то о семье. Пусть делает, что хочет и как хочет проверяет, если это приблизит меня к освобождению отца и мамы, то пусть хоть руку отнимет.
При мысли об этом кончики пальцев на обеих руках неприятно защипало. Я опустил взгляд, на самых кончиках пальцев и под ногтями клубилась тьма.
— Ну, что ты замер? — широкая ладонь Крестовского опустилась мне на плечо. — Иди за стол, а то кадеты сейчас все сметут.
— А я? Я разве не кадет?
— Кадет, Ваша Светлость, кадет. Только больше не мой. Данилин тебе все расскажет.
Я выругался, сжал кулаки. Почувствовал ласковое касание тьмы, когда пальцы впились в ладонь и улыбнулся.
Светлана Юрьевна соскользнула с плеча Крестовского. Грациозно, легко, словно не касаясь пола, а скользя над ним по воздуху, направилась к столу. Мы с Петром Андреевичем переглянулись и пошли следом.
Пирожное таяло во рту. Сладкий масляный крем, растекался по небу, обволакивал язык, налипал на зубы, покрывал губы тонкой жирной пленкой губы. Я замычал и закрыл глаза от удовольствия. Великолепно! Это просто божественно! Чем там греческие боги упивались? Амброзией? Да они просто этих эклеров не пробовали.
Я откусил еще кусок, приоткрыл один глаз, посмотрел на окружающих. Клопы чем только не обмазаны, на их лицах и белковый крем, и масло, и разводы варенья. На щеке Никанора висит раздавленная, почерневшая от жара и сахара малина. Она двигается при каждом движении челюстей, напоминая огромного, жуткого присосавшегося, клеща. Но Нику все равно, он не обращает на малину внимания, и широко улыбаясь, откусывает огромный кусок какого-то сладкого пирога, и лицо его зарывается в сахарную пудру. Он успевает отвернуться от стола, чихает, разбрасывая, или разбрызгивая по полу, все, что было у него во рту. Когда он с улыбкой поворачивается назад, малина все еще висит на его щеке, но сейчас она покрыта сахаром, отчего кажется, что клещ успел поседеть, но так и не напился.
Бормоча извинения, Никанор, поворачивается к столу, находит перепуганным взглядом Петра Андреевича, вжимает голову в плечи.
Но Крестовский и не думает его наказывать, он желает Никанору здоровья и смеется, довольно уплетая ванильный кекс с клубникой и сливками.
Петр Андреевич Крестовский, граф, ест кекс с клубникой. Я невольно встряхнул головой.